Чтение онлайн

– На одном из ваших рисунков блокадного дневника - лучи прожекторов, самолёты. И дети, обороняющие крышу, - вы и ваши друзья.

– Немецкие самолёты чувствовали себя над Ленинградом как дома. На многих крышах дежурили отряды самообороны, куда в основном входили мальчишки и девчонки. Мы обороняли свою крышу: друзья - Лёнька Кривский, Олежка Чубинский, Макс Райкин, я и молодая женщина Марья Афанасьевна. Кстати, с появлением первого советского самолёта связаны и первые хорошие блокадные воспоминания. Это случилось ранней весной 1942-го, небо было ясным, и вот зарокотал над головами наш истребок. Все люди тогда смотрели на него и радовались.

– Дмитрий Петрович, во время войны вы продолжали учиться. Расскажите, как проходила художественная жизнь в оккупированном городе?

– Художники работали, мы учились. Помню первый Новый год, когда в бомбоубежище за пустым столом собрались все художники. Кто-то сказал: "Разве можно было подумать, что вот так мы справим этот праздник". Пожелание к будущему году было одно - чтобы победили! Среди нас был Иван Билибин, художник, многие годы проживший во Франции и в 1941 году приехавший в Советский Союз. При свете коптилки в бомбоубежище он писал былинных русских богатырей. К празднику Иван Яковлевич сочинил оду, в которой были такие слова: "Пройдут года, пройдут ненастья, и снова улыбнётся мир". Умер он в феврале 42-го[?] Из жизни тогда ушло много сотрудников академии. А 13 ноября 1943 года на улице Герцена, 38, в промёрзшем выставочном зале была организована первая военная выставка. Тогда можно было увидеть картины Николая Дормидонтова, Николая Тимкова, Ярослава Николаева.

Сергей ПРУДНИКОВ,

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ

Звероподобный Мангышлаков

Весной город наполнялся зеленью.

Её на всех углах продавали пучками утлые, укутанные рванью старушки. Было тепло, всё, чему положено было растаять, давно растаяло, и только в душе звероподобного Мангышлакова царила вечная мерзлота.

Ужас внушал Мангышлаков. Ходил, не разбирая дороги, и не было ему препятствий. "Мангышлаков идёт!" - неслась по городу устрашающая весть, и вмиг пустели улицы. Старушки вжимались в углы и истово крестились, когда шёл Мангышлаков. Стонал асфальт под ногами Мангышлакова, и даже птицы не смели петь, когда проходил Мангышлаков.

Все знали Мангышлакова, и все боялись его, и только Фулька, недавно приехавшая в город, не знала Мангышлакова. Она не поняла, отчего все вокруг разом побледнели и стали разбегаться. Кричали люди: "Мангышлаков! Мангышлаков!", но ведь Фулька не знала Мангышлакова.

Она осталась одна на улице и скоро услышала грозные шаги, и Мангышлаков предстал перед ней - огромный, звероподобный, ужасающий.

"Симпатичный!" - подумала Фулька.

Жутко засопел Мангышлаков, но удивления не скрыл.

– А ты чего не убежала?
– заревел он.

– А чего бежать?
– удивилась Фулька.
– Я, в общем-то, никуда не тороплюсь.

– Как?!
– громыхнул Мангышлаков.
– Да я же Мангышлаков! Меня из урочища уволили за свирепость! Да я медведя душу, волка руками разрываю. Меня все боятся! Я страшный, звероподобный!

– Как интересно!
– запрыгала Фулька.
– Давайте познакомимся. Я - Фулька. Приехала в город третьего дня. Живу у тёти.

– Полезай в мешок!
– приказал Мангышлаков.

Принёс Фульку домой, выпустил, оглядел со всех сторон. А Фулька ничего из себя, ядрёненькая.

– Вообще-то я замужем, - завихляла Фулька, - но это так... А ты добрый!

– Это я - добрый?!
– загрохотал Мангышлаков.
– Сейчас из окна выброшу!

Взял и выбросил.

А Фулька зря, что ли, акробатикой занималась? Приземлилась на ноги, платьишко обдёрнула и снова в дверь вошла.

– Добрый, - говорит.
– Недалеко выбросил и аккуратно. Ничего не сломала.

– Ты эти штучки оставь!
– закричал Мангышлаков.
– Ты мне репутацию не порть! Сейчас как врежу!

И слегка врезал.

Очухалась Фулька, улыбнулась слабой улыбкой.

– Добрый, - по складам выговорила.
– Водичкой побрызгал.

– Да нет же!
– заходил по комнате Мангышлаков.
– Не добрый я, не добрый! Нельзя мне быть добрым... Я тебя, пожалуй, в погреб запру, там холодно... мыши...

Выпустил Фульку не скоро. Синюю, в гусиной коже.

– Добрый, - просипела Фулька.
– Корочку хлебную положил, одеяло, мышеловка там справная.

– Ладно, - смирился Мангышлаков.
– Присаживайся.

– Вот муж у меня действительно злой, - закручинилась Фулька.

– Это что ж он с тобой делает?
– забеспокоился Мангышлаков.
– Неужто такое, чего я не могу?

Заревела Фулька в три ручья.

– Он... он...
– И ничего сказать не может.

Насилу успокоилась.

– Он, - медленно сказала.
– Половой инстинкт подавляет.

– Это с женой-то?!
– не поверил Мангышлаков.
– Здоровый мужик?! Вот гад!

– Садист. Истинный садист, - закивала Фулька.

– Так, может, я могу чем помочь, - засмущался Мангышлаков.
– Ты ведь мне, того, нравишься...

Фулька подошла, наклонилась, поцеловала Мангышлакова в низкий заросший лоб.

– Нет. Нельзя. Люблю я его.
– Она посмотрела на часы.
– Пора мне. Тётка заждалась.

Мангышлаков проводил её по безлюдной улице до автобуса.

– Вот ведь горе какое!
– Он заглянул в лицо девушке.
– Ты приезжай, ежели что...

Возвращался Мангышлаков тихо, ногами не топал, рычание сдерживал. Купил у старушек зелени на ужин.

– Того...
– сказал им, вжавшимся в стену.
– Передайте, чтоб не боялись меня больше. Добрый я...

Эдуард ДВОРКИН