Чтение онлайн

Однако я расскажу о самом зрелище переправы вплавь[?] Оно меня потрясло так, что я несколько ночей не мог спать уже не от грохота зениток и налётов немецких самолётов, а от тех кошмаров, которые я видел на этой страшной переправе через Волгу[?]

Весь берег не менее чем на километр был запружен гуртами скота. Над ними струился зловонный пар. Несколько коров лежали в каких-то неестественных позах, и под ними на пыльной траве проступала грязь.

Подойдя ближе, я понял, что животные убиты[?] И, видно, совсем недавно[?] Это сделал тот немецкий самолёт, который низко кружил над этим местом, когда мы с дедом были ещё во дворе нашего дома. Я уже раньше видел, как безнаказанно летавшие фрицы над нашим посёлком гонялись за людьми. А тут беззащитные коровы. Вот он и "схулиганил", убив несколько животных[?]

Меня поразило, что до них, мёртвых, нет никакого дела пастухам, которые бичами гнали стадо к берегу Волги, и я спросил у деда:

– Что, они их бросили?

– Ай, - отозвался тот, - не до них! Надо спасать живых!
– И, увидев впереди знакомых, наддал к ним.

Я, было, побежал за ним, но меня остановила "выпавшая" из стада бурёнка. Она как вкопанная стояла, упёршись передними ногами в землю, голову свесила, глаза закрыты. Бурёнка была светлой симментальской породы, а её передние ноги тёмно-красные[?] Это, видно, и остановило меня. И тут я понял - корова ранена и истекает кровью[?] Это кровь окрасила передние ноги[?] животное медленно, молча умирает[?]

Меня охватил ужас[?] Я уже видел и слышал, как умирают смертельно раненные лошади[?] Их ржание похоже на смертный крик, от которого пробирает дрожь[?] А эта бурёнка умирает молча, в каком-то неестественном перенапряжении. И от этого ещё страшнее[?]

Бурёнка утробно выдохнула, передние ноги подломились, и она рухнула. Сначала на острую грудь, а потом завалилась на бок[?]

Поодаль от стада стояла другая корова, в такой же закаменелой позе. Я побоялся проходить мимо неё и, круто повернув в сторону, побрёл к деду, который шумно говорил с гуртоправами (так он назвал знакомых пастухов), наставляя их, как легче загнать стадо в Волгу.

– Вы волов пустите вперёд!
– Кричал он тем, кто стоял внизу, под кручей, у самой воды.
– Волов! За ними пойдёт стадо[?]

В руках у Лазаря Ивановича был длиннющий арапник, и он так оглушительно, нет, не хлопал, а именно стрелял, что ему позавидовал бы любой цирковой жокей[?]

Мы пробыли на берегу Волги не меньше часа. Переправа вплавь оказалась не только хлопотным, но и тяжёлым делом. Животные никак не хотели входить в воду. Они несколько раз прорывали окружение гуртоправов и стремительно по кручам выскакивали на верх берега.

Я был плохим помощником, дед несколько раз так накричал на меня, что я чуть не заплакал. Для Лазаря Ивановича это была работа, хоть и трудная, но работа. А для меня - потрясение и мучение вместе с несчастными коровами и быками, которые боялись Волги и никак не шли в воду...

Зато, когда они вдруг поплыли, я испытал не только конец своих мучений, но и восторг, от которого сразу развеялись все мои переживания и страхи.

Как и предложил Лазарь Иванович, первыми поплыли волы. Пригнув рога к шеям и подняв над водою морды, они потащили за собой в воду всё стадо[?] Зрелище непередаваемое. Даже дед, видавший многое, был заворожён им.

Пригнутые к глади воды рога отдавали стальным отблеском на солнце, а шум от входящих в реку всё новых и новых партий осмелевших животных огласил Волгу какой-то ещё не ведомой музыкой, и мне показалось, что её сейчас слышат и в Астрахани.

Мы все, кто гнал непокорных животных, вдруг замерли и восхищённо смотрели на библейское действо, какое развернула на Волге война. Возможно, такое происходило тысячи лет назад, когда в мою родную Волгу упирались орды кочевников-завоевателей[?]

Я спросил у Лазаря Ивановича:

– Доплывут ли они до того берега?

– Сильные доплывут[?] - ответил он.

– А слабые?

– Утонут[?] - тяжело отозвался дед. И, помолчав, добавил: - Всё, как в жизни[?]

"Ни шагу назад!"

Это случилось в конце июля. После тяжёлой ночи, которые стали походить одна на другую, когда остервенело бухали зенитки. Особенно донимала наша батарея, стоявшая перед домом в овраге, где был вырыт и наш блиндаж.

Проснувшись, увидели, что через Волгу нет понтонной переправы. Тут же от соседей по блиндажу узнали: "Взорваны и две других!" Это сделали наши после ПРИКАЗА Сталина № 227, получившего название "Ни шагу назад!".

Связь с "за Волгой", откуда шли войска, бое[?]припасы и другое снабжение, прервана[?] Прервана и эвакуация из города не только жителей, но и раненых красноармейцев. Их теперь будут отправлять только в часы короткой летней ночи на лодках и моторках, какие прячутся в заводях и ериках на левом берегу.

Все эти сведения и слухи сыпались по "сарафанному" радио. Настоящее радио об этом молчало и после страшной бомбёжки, когда немцы со всех сторон зажгли город и он горел не переставая[?]

После этого чёрного дня Сталинграда мы уже не слышали радио, а руководство города ещё раньше перебралось за Волгу, бросив нас, мирных жителей, на растерзание[?]

А дальше для нас наступил почти полугодовой ад Сталинграда.

Нашему рабочему посёлку Купоросный выпала, может быть, самая горькая и тяжёлая доля из всех поселений Сталинграда, который растянулся вдоль Волги почти на десятки километров. Если брать всю длину города, то Купоросный всего в десяти километрах от центра к югу. Он весь был застроен частными деревянными домами. Предприятий здесь было всего два: кожевенный завод и небольшая фабрика меховой одежды. Посёлок разделён глубоким оврагом. С запада он, как и весь город, прикрыт холмистой возвышенностью - Ергенями. Оврагов по всей длине Сталинграда не менее десятка.

Я так подробно говорю, потому что овраги и Ергени (куда входят и знаменитые Мамаев курган, Лысая гора) имели очень важное, если не решающее, значение в битве за Сталинград. А наш Купоросный овраг был на особом счету у советского и немецкого командований. По нему проходил стык двух армий, оборонявших город: 64-й Шумилова и 62-й Чуйкова.

Сюда, в этот несчастный стык остервенело били немцы, а нас, жителей посёлка, засыпали с самолётов бомбами: зажигательными, пока не сожгли все дома, а потом и фугасными, перепахивая погорелья.