Чтение онлайн

Другой год – Голландии в России – отмечен V Международным конгрессом петровских городов в Эрмитажном театре, который проходил 7 июня и был посвящён российско-голландским связям.

4 июня исполнилось 110 лет со дня рождения одного из величайших музыкантов нашего города – Евгения Мравинского, потомственного дворянина, родственника Игоря Северянина и Александры Коллонтай, который на протяжении нескольких десятилетий руководил оркестром Ленинградской филармонии.

А в Выставочном центре Союза художников Петербурга отмечают ещё один юбилей года – 400-летие Дома Романовых. На выставке представлены разные жанры и виды изобразительных искусств: портреты государей, эскизы памятников им (отметим проекты скульпторов А. Чаркина и Б. Сергеева – образы Николая II и Александра II). Конечно, очень много Петра I – и в живописи, и в графике (кстати, 9 июня был очередной день рождения основателя Северной столицы). На живописных полотнах и графических листах – его детище, самый имперский и самый европейский город России.

Всем, кому «не спится по утрам под давящей перчаткою Петра», стоит отправиться гулять под отцветающей сиренью вдоль шумных улиц, тихих каналов, заходя в многолюдные храмы и не забывая о других «храмах» – тех, где живут искусства.

С темой театра и музыки связана и одна из значительных выставок последнего времени в Карельской гостиной Союза театральных деятелей – одного из реформаторов сценографии второй половины ХХ столетия В.И. Доррера. Потомок старинного рода, он стал одним из создателей эстетики «пустого пространства» в постановке «Берега надежды» на сцене тогда Кировского театра. В балете использовались световые проекции, море сливалось в глубине сцены с небом, песок изображался планшетом сцены. Свободное пространство сцены оставляло место для танцевального действа, было пронизано светом, персонажи балета воспринимались как современники. (Слово «современник» – вообще одно из ключевых для той эпохи.) Как тогда говорили, в театр пришёл художник-график, владеющий искусством линии и светотени. Его конструктивно-линеарные и в то же время жизнерадостно-яркие эскизы соответствовали эстетике конца 1950-1960-х годов, когда происходил отход от дотошного натурализма в живописи и от эстетики драмбалета в танце – к новым, более современным формам в искусстве. Доррер был художником-постановщиком и фильмов-сказок – «Каин ХVIII», «Тень» и др. Наряду с импрессионистическими живописными декорациями Софьи Юнович – в опере и Симона Вирсаладзе – в балете цветная геометрия сценических решений В. Доррера стала одним из крупнейших достижений русской советской сценографии.

Выставка, приуроченная к 85-летию со дня рождения мастера, продлится до 21 июня.

Мария ФОМИНА, искусствовед

Геннадий Муриков. Ключ от кладезя бездны.- СПб.: НППЛ "Родные просторы", СПб.: ООК «Аврора», 2013.– 246с. – 200 экз.

Это третья книга изве­стного санкт-петербургского историка, критика и литературоведа Геннадия Мурикова, по­свящённая «русской идее». Автор, как и в предыдущих книгах этой серии («Падение Вавилонской башни» и «Оккультная заря России»), не повторяет общие места, а в контексте рассматриваемой темы высказывает смелые и довольно неоднозначные суждения, исследуя само понятие «русская идея» в её историческом преломлении. Русская Смута как некая постоянная величина национальной души стоит во главе угла всех его рассуждений и позволяет заинтересованному читателю не только погрузиться в атмосферу того противоречивого времени с тайнами и загадками, но и перебросить мостик во времена нынешние, отстоящие от начала русской Смуты ни много ни мало на четыре столетия.

В изящно изданной книге три раздела: «Из истории России», «Литература» и «Взгляд в восьмидесятые». Заслуживает внимания и широта горизонта – автор не оставляет за пределами своего исследования современные фильмы и театральные постановки.

Книга представляет бесспорный интерес для преподавателей и студентов филологических факультетов университетов.

Владимир КАМЫШЕВ

Надежда Перова. Зоя Бобкова и её "путь-дорожка от Харбина[?]".- СПб.: ИД «Петрополис», 2013.– 204 с. – 500 экз.

Книга о Зое Бобковой должна была выйти давно, и наконец вышла. Автор – петербургская писательница Надежда Перова – умно и тонко написала о легендарной поэтессе, уместив под одной обложкой все «пути-дорожки» Зои Бобковой, все перипетии её жизни и творческой судьбы. Книга получилась одновременно и художественной, и документальной. Автор использовала известный литературный приём, изобразив себя в образе вымышленной подруги поэтессы и построив повествование в форме диалога. Все остальные имена в книге – подлинные.

Читатель познакомится не только со стихами Зои Бобковой, но и с романом-эпопеей «Полёт сквозь бездну», в котором увлекательно рассказывается о строительстве в китайской Маньчжурии «русского города» Харбина. Отдельная история о том, как родители будущей поэтессы в числе многих работников Китайско-Восточной железной дороги (КВЖД) оказались после революции 17-го года за пределами России.

Вряд ли кого-то оставит равнодушным и сиротство героини, и её нелёгкая судьба, неотделимая от судьбы страны, и обретение Родины, и нескрываемая любовь к ней.

Надежде Перовой удалось систематизировать объёмный материал и написать хорошую книгу хорошим литературным языком о хорошем человеке. Скажем ей спасибо.

Соб. инф.

Юрий Буйда. Вор, шпион и убийца.
– М.: Эксмо, 2013. – 320 с. – 5000 экз.

"Вор, шпион и убийца" – иносказание писателя. Он подглядывает, он крадёт, он, присваивая, убивает. Кто-то возразит: или даёт новую жизнь. Согласимся: или даёт новую жизнь. Это уж смотря какой писатель.

Эгоцентризм, закрытость – а может, искренность, честность – мешают многим писателям сконцентрировать внимание на ком-нибудь, кроме себя. Во всяком случае, красть у себя непостыдно. Жанр книги Юрия Буйды, которая начинается как яркое беллетризованное жизнеописание, а заканчивается как стандартный мемуар, определяется так: «автобиографическая фантазия», – и мы не будем называть главное действующее лицо героем. Мы будем называть его «автор». О том, насколько он «герой нашего времени», предстоит судить читателю.

Итак, автор живёт в городке на окраине империи – в Калининградской области. Главное достоинство книги Буйды – электрическая насыщенность атмосферы: до поры до времени в ней есть место ярости, трепету, ужасу, восторгу, томлению (эротическому – непременно), ностальгии и смирению. Однако эти разряды ощущаются весьма неравномерно. Мне довелось жить в СССР недолго, и, закрыв книгу Буйды, я пошла допытываться у старших товарищей, правда ли, что в послевоенной советской провинции на каждом шагу встречались умертвия, распущенность плоти, алкоголический угар и залихватская дикость нравов. Те, кого я опросила, уверенно отвечали, что они ничего такого не помнят. Возможно, они просто забыли. Возможно, Буйда прав, и на пару-тройку маленьких городков пришлось столько насильственных смертей и сексуальных эскапад (в том числе противозаконных), что, на непосвящённый взгляд, их хватило бы на весь запад Союза. Во всяком случае, автор увязает в таких коллизиях с юных лет, куда бы ни направился. Сексуальный опыт, который он получил ещё до окончания школы, поразил бы воображение среднего советского отрока, а способность нежданно натыкаться на умертвия сохранится и в более зрелом возрасте.

Возможно и другое. Избирательность зрения. Произвольность памяти. Та самая обещанная фантазийность. Фантазии, как известно, помогают понять сокровенное.

После Кафки нельзя писать, как прежде. Лишь вполне усвоив Кафку в своей крови, мы сможем сказать своё слово «после Кафки». Так считает автор – и сам выступает эдаким анти-Кафкой. Вслушаемся: «Его романы[?] написали себя сами, написались сами собой, без участия автора, личности, с её религиозными, эстетическими, сексуальными или гастрономическими предпочтениями, которые в этих книгах и для понимания этих книг совершенно не важны». Вот дневники Кафки – другое дело, они – о нём… Но наш автор писал не дневник и не роман, а беллетризованную эгоцентрическую биографию. В ней масса наблюдений и замечаний, иногда весьма трогательных, но нет ни одного самостоятельного характера – все они тени в пространстве авторского сознания, все украдены и творчески переработаны вездесущим автором для того, чтобы познать самого себя. Что, впрочем, не так мало.