Чтение онлайн

Книгу Буйды трудно хвалить, но язык не поворачивается её ругать: за всеми двумястами одёжками фантазий в ней есть обезоруживающая искренность. Есть эпизоды, которые завораживают, – такие как описание поездки с отцом в Гросс-Егерсдорф, место, где русские войска в 1757 году одержали труднейшую победу, которую у них отняло собственное командование. Яростный, клокочущий рассказ отца под громыхание грозы и вспышки молний, медные нательные кресты в зубах и свинцовый лес – сосны в нём «невозможно было ни спилить, ни срубить, столько засело в них пуль и шрапнели». Тут и впрямь мурашки побегут по спине – старые добрые мурашки, насколько вы милее мертвенного «шока»! А полынная горечь исторической обиды всё ж полезнее сладенькой бражки исторического равнодушия.

Наконец, это одна из не столь уж многих книг, способных дать пищу для мысли. Вот, например, такой пассаж: «В маленьких городках история делается, а в столицах она записывается. И историю эту делает человек, грызущий семечки, потому что он убирает трупы, вставляет стёкла, жарит яичницу и даёт сыну десять копеек на кино. Он беден, прост, наивен, он никогда не напишет «Войну и мир», не изобретёт порох и не выговорит слово «экзистенциализм», но государство – ради него». Это лишь часть более обширного рассуждения – и здесь есть над чем подумать.

Как ни странно, чем больше автор живёт, тем меньше он помнит. Если детство описывается так отчётливо, что можно потрогать руками, если юность сохраняет гамму ароматов женщин, алкоголя и типографской краски, то зрелость автора могла быть, кажется, зрелостью почти любого средней руки партийца, имевшего причастность к газетному творчеству. Палитра оттенков становится значительно беднее, интонация – суше, размереннее, и одинокая ночёвка в машине с трупами уже не может вызвать благословенные мурашки. Родник художественности иссякает средь каменьев документальности, лишь изредка радуя светлым всплеском. Если бы так было с самого начала, приноровиться к чёрно-белому кино было бы несложно. Но ведь нам уже показали цветную картинку!

Впрочем, не так уж это и странно. Многие из нас обретают чёткость ощущений, вспоминая давно ушедшие годы. Бережно хранимая свежесть чувств – прикосновение к ним можно сравнить с возвращением в детство, с попаданием в сказку. Пусть даже для кого-то это означает попадание в Кафку.

Местергази Е.Г. В.С. Печерин как персонаж русской культуры.
– М.: Совпадение, 2013. – 304 с. – 500 экз.

Думается, книга Елены Местергази – явление знаковое. Ведь интерес к личности и творчеству Печерина – русского писателя и филолога-полиглота первой половины ХIХ в., дворянина и потомка православных казаков, "русского беглеца" (Достоевский) и «русского католика», за последние годы заметно возрос.

Вот недавно вышла биография Печерина, написанная ныне живущей в США Н.М. Первухиной-Камышниковой, «Эмигрант на все времена». Хотя, на мой взгляд, эта книга в значительной степени повторяет гершензоновскую «Жизнь В.С. Печерина» – с той лишь разницей, что в труде Первухиной значительно расширен раздел, посвящённый миссионерской деятельности Печерина (на основе материалов из западных архивов).

И вот перед нами – новая книга-биография известного печериноведа Елены Местергази. Это «история личной жизни» В.С. Печерина: «Персонажа русской культуры, человека, сознательно строившего свою биографию по литературным «рецептам» и навсегда оставшегося в книгах в качестве героя, легенды, наконец, мифа». Как отмечает автор новой книги, опорой для её построения служили литературные свидетельства, оставленные самим Печериным. В этом – и традиционность новой биографии, и её своеобычность и новаторство. Ведь охват литературных источников в печериноведении до сих пор относительно невелик. Творчеством Печерина занимались фрагментарно – в основном его центральным автобиографическим произведением «Замогильными записками». Конечно, Местергази тоже не исчерпала тему, но она попыталась представить читателю целостную картину творческого развития своего избранника, показав путь Печерина от поэзии к прозе.

Признаюсь, однако, что я исхожу из совершенно другой методологической установки, нежели Е. Местергази. На мой взгляд, все сведения о том или ином произведении и его авторе, необходимые для теоретико-литературного анализа, содержатся в самом произведении, и потому биографические подробности, следуя известной максиме В.В. Виноградова, лично я в своих работах, за редкими исключениями, отметаю.

Елена Местергази придерживается другого принципа. Она – не просто приверженец биографического метода, она – апологет этого метода. Главная её мысль заключается в следующем: для адекватного понимания литературного памятника необходимо как можно ближе приблизиться к его автору – только в таком случае мы поймём, что произведение – это сам автор, его заговорившая личность. Именно этой позицией объясняется, так сказать, «жанр» представленного исследования: пограничье между собственно теорией литературы и текстологией. Отсюда постоянные сопоставления печеринских мемуаров и высказываний с показаниями очевидцев и даже литературных персонажей. Я имею в виду главу «В.С. Печерин и герои Достоевского» – на мой взгляд, наиболее удачную и с литературной точки зрения содержательную.

Позволю себе, однако, замечание. Осторожное, с различными оговорками деление в работе Местергази нашей тогдашней интеллигенции на славянофилов и западников, на мой (и не только мой) взгляд, уже исчерпало себя. Чем больше проходит времени, тем очевиднее, что, скажем, между Достоевским и Тургеневым куда больше совпадений, чем разногласий. В этом плане я посоветовала бы любопытствующему читателю ознакомиться с блистательной статьёй В. Кожинова «О русском самосознании: в какой стране мы живём?», опубликованной несколько лет назад в сборнике «Россия и Запад в начале нового тысячелетия».

Безусловным достоинством книги Е. Местергази следует признать вывод автора, что в своей прозе Печерин в какой-то мере предвосхитил документальную стилистику ХХ века. Это очень серьёзный вывод и, главное, тщательно аргументированный. Именно поэтому книга Местергази отличается от других исследований жизни и творчества Печерина, и именно поэтому она привлечёт и уже, судя по откликам в прессе, привлекла внимание читающей публики.

Е. Местергази написала не просто очередную биографию Печерина, а попыталась показать особый механизм жизненного строительства на примере судьбы Печерина – феномен жизни, созданной по книжным рецептам и «разыгранной» как спектакль. Причём Печерин не только следовал литературным образцам, героям и идеям, но и сам явился прототипом героев Достоевского, как убедительно показано в этой по-своему уникальной книге.

Вячеслав Куприянов. Башмак Эмпедокла.
– М.: Б.С.Г.-Пресс, 2013. – 272 с. – 3000 экз.

Вячеслав Куприянов – фигура в русской словесности знаковая. Один из зачинателей верлибра в нашей поэзии, лауреат множества престижных премий, поэт, активно переводящий и переводимый.

Впервые изданный в России отдельной книгой, "Башмак Эмпедокла" уже знаком читателям по фрагментам в литературных журналах и газетах и даже ступил на заграничную почву – роман переведён на немецкий и хорватский языки.

«Башмак Эмпедокла» трудно привязать к одному конкретному жанру. Безусловно, это не беллетристика, не чтиво для метро, а самая настоящая «проза поэта». Чтобы проникнуться Куприяновым-прозаиком, надо иметь определённый культурный багаж, и чем объёмнее, тем лучше. Читатель «неподготовленный» воспримет текст как курьёзную историю, набор литературных анекдотов. Сатира? Пожалуй. Но не едкая, не желчная, а скорее, ироничная. Автор посмеивается над нравами литературной тусовки, над шумной вознёй суетных и мелочных персонажей, гордо именующих себя «творческой интеллигенцией». И, конечно, рассуждает о природе творчества.