Чтение онлайн

В то же время потеря своего, родного требовала новых ориентиров. Кто-то, как, например, Г. Иванов, пытался найти их в космической безбрежности, не ограниченной никакими социальными препонами, от чего веяло леденящей холодностью и безнадёжной тоской:

И нет ни России, ни мира,

И нет ни любви, ни обид –

По синему царству эфира

Свободное сердце летит.

Когда И. Бунина, последнего классика русской литературы, автора глубоко национальной повести «Деревня», красная пресса обвиняла в предательстве русского народа и нелюбви к России в «Окаянных днях», он отвечал: «Если бы я эту «икону», эту Русь не любил, не видал, из-за чего же бы я так сходил с ума все эти годы, из-за чего страдал так беспрерывно, так люто? А ведь говорили, что я только ненавижу. И кто же? Те, которым, в сущности, было совершенно наплевать на народ, если только он не был поводом для проявления их прекрасных чувств[?]»

Сегодня страдать за Россию не принято: легче «топить её в иронии». Классика всё больше вступает в противостояние с нашей действительностью, а её эстетические ценности уходят от нас всё далее. Идея «смерть автора» – в поэзии это особенно заметно, – проявляя себя во вселенском скепсисе, в демонстрации холодности души (при всей интеллектуальной широте и технической виртуозности), открывает путь к стиху «прозаическому», постмодернистскому, где слово в его коммуникационной роли выступает в создании художественного текста, требующего слова творящего. В современной поэтической панораме весьма трудно найти строки восхищения гармонией космической сферы, так поразившей когда-то Лермонтова («В небесах торжественно и чудно»).

Более века назад А. Белый ошеломил читателей «кощунственной» строкой: «В небеса запустил ананасом». Теперь снижение «высокого» (вселенского) на уровень «обыденного» стало привычной нормой. Вечную спутницу ночи – Луну – Елена Шварц представляет так:

В болотистом мелком пруду

Болеет она чесоткой,

Пахнет китайской водкой,

Мучима, будто в аду,

Смертью короткой…

(«Новый мир», № 5, 2003)

Нет, не стал космос родным для поэта нашего времени, как, впрочем, и земное пространство, где человек чувствует себя потерянно беспомощным среди обрушившегося на него враждебного мира.

И всё-таки душа не ушла из поэзии: она «мается, едва дыша» у Владимира Коробова, «на самом дне таящая небесный огонёк». Но куда обращены её безмерная печаль и тревога, вложенные в мелодию плача уличного скрипача? К ней, близкой и далёкой, Родине-матери, принимающей надрыв покаяний души потерянной и тоскующей. Потому так напряжённо его обращение:

Рыдай, одинокая скрипка,

На злом пепелище страны…

Юрий Кузнецов, «предвестник Русского хаоса», как верно заметил А. Канавщиков (№ 12), сквозь пелену всклокоченного пространства пытался рассмотреть: что там впереди? Но мутная наволочь была слишком плотна: силуэты расплывались. В результате из «оглянувшейся» души на столбовой дороге вырвался лишь безнадёжный вопрос:

Что ты, что ты узнал  о родимом просторе,

Чтобы так равнодушно  смотреть?

Между тем пророков в русской литературе и в ХХ веке было немало. В отходе человека от земли как исконного природного дара В. Астафьев видел неизбежную трагедию поколений, когда «своё, родное» становится чужим и ненужным. В его очерке «Голубое поле под голубыми небесами» мотив лермонтовского одиночества снимается красотой высокого космического пространства. С каким волнением писатель внимает очарованию вселенского безмолвия! Как торжественно звучит его обращение: «Уймись и ты, тревожный человек, успокойся, мятущаяся душа. Слушай! Внимай! Любуйся!» Но современный человек не замечает этой красоты и не желает внимать страстному призыву. Юное поколение, прибывшее «по разнарядке «на уборку голубого льна, истоптав его трепетную прелесть и повеселившись, нехотя принимается за работу, а уезжает, даже не оглянувшись: «Надоело оно всем. Обрыдло… И лежат снопы до зимы на дороге, вмёрзшие в грязь. Они были ничьи». И сама дорога утратила своё исконное значение «путеводителя», обернулась бездорожьем, растворившись в безбрежии российского пространства.

М. Хайдеггер, так много сказавший о возвращении человека к «естественным началам жизни», исходом такого возвращения считал «зов просёлка», который «слышится до тех пор, пока живы люди, дышавшие его воздухом». Утрата этого «зова» ведёт к «рассеиванию», потере изначально положенного человеческого пути. Услышать «зов просёлка», вернуться к коренным национальным истокам, обрести затерянный в туманных наплывах времени жизненно важный путь – в этом едва ли не основная задача русской литературы и нашей катастрофической эпохи.

Людмила МАЛЮКОВА , доктор филологических наук, ТАГАНРОГ

В Брянске и селе Овстуг Жуковского района в 52-й раз отметили Всероссийский праздник поэзии, в этом году посвящённый 210-летию со дня рождения Фёдора Тютчева. Богослужение в церкви Успения Пресвятой Богородицы, возложение цветов к памятникам поэту, концерты творческих коллективов, вручение литературной Тютчевской премии и множество стихов - так будут вспоминать эти дни любители творчества Тютчева.

Поэзия Тютчева с каждым годом становится современнее. Директор Департамента культуры Брянской области Наталья Сомова перед выступлением хора Юрлова, рассуждая об участившихся в последнее время природных катаклизмах, вдруг приходит к выводу, как актуально сейчас тютчевское:

Не то, что мните вы, природа:

Не слепок, не бездушный лик –

В ней есть душа, в ней есть свобода,

В ней есть любовь, в ней есть язык!

Культуролог, поэт-авангардист Сергей Бирюков, один из лауреатов Всероссийской литературной премии имени Тютчева "Русский путь" 2013 года, на встрече со студентами Брянского университета, рассказывая о «пересечениях» творчества Тютчева и русских авангардистов, объясняет, насколько значимо для него тютчевское: «Нам не дано предугадать, как наше слово отзовётся[?]»

Скромная девочка-подросток на празднике в Овстуге закрывает глаза, произносит как-то горько: «Я прочту под своё настроение!» и начинает: «О, как убийственно мы любим!»

Поэзией Тютчева в эти дни в Брянске и Овстуге пропитан воздух, ею дышишь. Она – и на литургии, и в парке усадьбы, и на мостике тихой речки Овстуженки, и в поломанных лопастях старого ветряка. А ведь возможность устраивать такие встречи с Тютчевым появилась во многом благодаря подвижничеству. Всё висело на волоске… Ведь стихи и философские изыскания дипломата Тютчева были знакомы очень узкому кругу, родовое поместье в Овстуге было разобрано на стройматериалы, уничтожена во время войны каменная усадебная церковь, построенная в 1778 году, разрушен садово-парковый комплекс.