Чтение онлайн

* * *

эта музыка слов слепа,

эта музыка зренья немая,

только сердце звучит па-па-па,

так стучат колёса трамвая

и по рельсам струится свет,

и змеится вода золотая.

эта музыка прежних лет

растает

я создам её заново из

глубины твоего осязания.

воздух синеголос и сиз.

Расстояний

нет и не будет, но есть

музыка между нами.

осязай эту лёгкую взвесь

снами

эта музыка спросит – ты здесь?

и, конечно, ответишь – навечно.

но так сходят трамваи с рельс

на своей бесконечной

конечной.

Евгений Ельчин. Сталинский нос.
– М.: Розовый жираф, 2013. – 176 с. – 5000 экз.

Мальчик по имени Саша Зайчик живёт в коммунальной квартире в Москве, где на сорок восемь человек (спасибо, что не комнаток) всего одна уборная. Папа у Саши – заслуженный работник НКВД, а мама – американская коммунистка, но они всё равно живут в самой обычной кошмарной коммуналке! Правда, мама умерла, а папа доблестно разоблачает врагов народа, но в какой-то момент находятся желающие разоблачить его самого. Бедный Саша Зайчик тут же с пустыми руками оказывается на улице, потому что их комнату захватывает настучавший на папу сосед. Чтобы переночевать, Зайчик бредёт к родной тётке, но та его прогоняет, отделавшись копейками, которых хватит на трамвай. На следующее утро Саша, у которого откуда-то из воздуха соткался школьный портфель, едет в школу весь в мечтах, что сегодня его примут в пионеры, а папу, конечно же, немедленно отпустят – ведь они с папой беспредельно верят в коммунизм и лучезарного товарища Сталина! Но вместо этого в школе разворачивается форменная вакханалия предательства, в котором участвуют омерзительный директор, кошмарная учительница, замороченные дети, жуткий чекист и запредельной гнусности Сталин, отчётливо похожий на собственный отталкивающий образ в нарциссических фантазиях на тему войны, которые сваял Никита Михалков. Даже мотив с расколотым бюстом вождя, который чуть не прикончил бедняжку Зайчика, кажется навеянным "Предстоянием".

Чего эти отчаянно плохие люди хотят от заплутавшего Зайчика? Читатель, вероятно, уже догадывается, что настолько отъявленные злодеи могут хотеть только одного: чтобы Саша отрёкся и стучал. В этом кромешном аду есть единственный благородный персонаж – и, по странному совпадению, единственный еврейский мальчик в классе, которого нееврейские дети гнобят и презирают, чтобы не умничал, а директор, забыв, что на дворе тридцатые годы ХХ века, ведёт себя как натуральный антисемит. У Бори Финкельштейна тоже арестовали родителей, но его дядя и тётя оказались не такими подлыми трусами, как дядя и тётя Саши Зайчика, и взяли его к себе. И вот теперь он против прихвостней «отца народов». А Зайчик должен решить, будет ли он стучать или будет против. Поскольку гадкие дети в школе дразнят Сашу Американцем, есть надежда, что он вспомнит о человеческом достоинстве, которое унаследовал по демократической линии, и стучать всё-таки не будет.

Может возникнуть вопрос: для чего это написано и назначено читать детям? Ответ: «чтобы раскрыть глаза» – увы, никак не подходит. Обо всём этом – о бездушных учителях, о стукачестве, коммунальном быте, требовании отречься от родителей и стойкости, о бесконечной вере в правоту партии и духовном прозрении – о повседневности в годы террора, уже написал, например, Борис Васильев в повести «Завтра была война». Только он написал – не так. Его, родившегося в 24-м, совсем не так крутило страхом, как Ельчина, родившегося в 56-м. Попробовал бы кто-нибудь гнобить его евреев! Оплевать его русских! Или просто провести такое разделение в интернациональном классе! Его подлая учительница Валендра – не параноидальная маньячка, а ограниченная и чёрствая, но вполне реальная женщина. Его коммунисты не фанатично верят в дело партии – они страдают, чувствуя её неправоту. Можно сказать короче: Васильев пишет о живых людях, веривших в мечту и почувствовавших её несовершенство. А от сюрреалистических писаний Ельчина тянет мертвечиной, словно гнилой сыростью подвала, в котором злобный чекист вербует трепещущего Зайчика.

Так зачем? Послушаем, что пишет в конце книги сам Ельчин. Он не церемонится. Он привык, что публика в России проглотит всё. Однажды, в брежневские времена, к Ельчину пришёл сотрудник КГБ и начал вербовать. Повербовал и ушёл. А страх остался. «Страх этот особый, он сидит у меня где-то в области желудка, и хотя я давно живу по другую сторону океана, он не слабеет. Этот страх у меня, как и у моих родителей и у всех тех, кому довелось жить в СССР, если им, конечно, не стыдно в этом признаться, сформировался много лет назад. Всем известно, что масштаб происходившего под руководством Сталина – массовых убийств, сети концентрационных лагерей, депортации целых народов – оказался возможен только благодаря соучастию всего населения СССР».

Далее следуют взаимоисключающие параграфы: «мы делали вид, что верим в идею коммунизма» и «мой отец был убеждённым коммунистом», а сотрудник «Мемориала» Борис Беленкин спешит вставить свои пять копеек о том, что надо публично покаяться. Не ясно только – кому. Ведь не все были убеждёнными коммунистами, не все даже делали вид, что верят в идею коммунизма, и уж тем более не все причастны к массовым убийствам. Человек за океаном напуган брежневскими чекистами настолько, что думает: если кто-то говорит, будто жил в СССР и не трясся от страха, – то это оттого лишь, что ему стыдно признаться.

Итак, в лучшем случае эта книга написана потому, что у страха глаза велики, и Ельчин пытается таким образом вытеснить навязчивую идею. Это сравнительно безобидный вариант, хотя читателю не стоит принимать роль психотерапевта. Но есть другая возможность, и она гораздо больше похожа на правду: Ельчин за океаном хладнокровно работал на заокеанскую публику, которая благосклонно приняла его байку, будучи совершенно не в курсе реальных событий, среагировав лишь на безотказные маячки: «хороший еврей», «тоталитарный режим» и «кровавый Сталин». К тому же главный герой, которому как бы надо сопереживать, – наполовину американец. Итого: в 2012 году «Сталинский нос» получил престижную Медаль Ньюбери, а The horn book magazine, журнал, посвящённый детской и подростковой литературе, назвал её лучшей книгой 2011 года.

Так любовь к доллару победила надуманный страх. Закон рынка: кто успел – тот зайчика и съел.

Светлана Замлелова. Блудные дети.- СПб.: Алетейя, 2013.– 215 с.– Тираж не указан.

За последнее десятилетие в отечественной литературе отчётливо обозначилось направление, которое критика почему-то осторожно обходит. Между тем оно свидетельствует о явлении, которое следовало бы назвать не просто важным, но принципиальным, а на сегодняшний день, может быть, главным. В век торжества гедонизма появились книги, которые ставят читателя перед неожиданным и вечным вопросом: в чём смысл жизни?

Любая революция этого вопроса сторонится. Насилие отменяет понятие греха, поэтому революция первым своим принципом провозглашает свободу. Вопрос о смысле жизни ведёт личность к дореволюционному (или контрреволюционному) состоянию, в котором герой, развинченный, растерянный, истерзанный ветрами дикой свободы, ищет подлинного освобождения. Путь освобождения от греха – путь к Богу. Характерно, что герои книг, идущие этим путём, преимущественно интеллигенты – Василий Чижов, Сергей Тетерин (роман Александра Сегеня "Закаты"), Алексей и Ирина (трилогия протоиерея Александра Торика «Флавиан») – или выходцы из интеллигентных семей, как Иннокентий Феотихтов, герой романа Светланы Замлеловой «Блудные дети», о котором пойдёт речь.

Именно на интеллигенции лежит основная вина за смуты, терзавшие Россию в XX веке, – вот почему ряд наших литераторов обратился к осмыслению феномена современного мыслящего русского человека. У Светланы Замлеловой этот человек молод – в начале повести он тинейджер, окончивший школу в 91-м году, когда Россию, как в 17-м, заставили снова начинать с нуля свою историю. В этом смысле Иннокентий Феотихтов – подросток нулевых времён.

Подростки нулевых времён не имели времени и возможности анализировать происходившие вокруг события: наставники позаботились о том, чтобы превратить их в блудных детей, в потерянное поколение, отлучить от мировоззрения, заменив его суррогатом, который достаточно обозначить одним словом – «свобода».