Чтение онлайн

ПОЭЗИЯ

Аркадий Кошелев. Падение звезды. – ОАО «Орехово-Зуевская типография», 2013. – 368 с. – 300 экз.

Книгу поэм, стихов талантливого поэта из Орехова-Зуева и воспоминаний о нём при финансовой поддержке городской администрации составил кандидат филологических наук Клим Булавкин. Герой его книги Аркадий Кошелев – друг и коллега поэта Николая Дмитриева, автор более тысячи стихов, нашумевшей поэмы «Савва Морозов» (1978 г.). Кошелев был старше Дмитриева на пять лет, умер в 1994 г., в нищете, в возрасте 45 лет. В 1970–1980 годы стихи Кошелева публиковались в литературном сборнике «Истоки», альманахе «Поэзия», в антологии «Русская поэзия XX века». В 60–70-е он одно время руководил городским литературным объединением «Основа», был победителем многих местных поэтических турниров. Книга приурочена к 65-летию со дня рождения поэта.

Звезда упала искромётно:

Один прыжок, один стежок.

Как будто чиркнул спичкой кто-то,

Всего лишь чиркнул – не зажёг...

ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИЕ

Валерий Мильдон. Вся Россия – наш сад (русская литература как одна книга). – М.: Серебряные нити, 2013. – 496 с. – 2000 экз.

Впервые В. Мильдон представил русскую литературу как единого героя[?] русской литературы в работе «Вершины русской драмы». Теперь автор применил свой принцип не только к драме, но к прозе и лирике: «Такой метод позволяет обнаружить в разных произведениях нечто общее (не предусмотренное каждым автором) и устойчивое (не зависимое от конкретных исторических обстоятельств). Отсюда следует, почему наша литература стала (и по сей день остаётся) явлением общеевропейской и мировой культуры: изображая русского человека с полнотой, не потерявшей содержания до сих пор, она представила и полноту человеческого как такового, не зависящего от национальной принадлежности и в такой степени не получившего выражения в национальных литературах Западной Европы – английской, итальянской, немецкой, французской. Их опыт использован в монографии, чтобы в сравнении с ним найти аргументы, свидетельствующие о своеобразии русской литературы».

БИОГРАФИИ

Ольга Волкогонова. Константин Леонтьев. – М.: Молодая гвардия, 2013. – 453 с. – 4000 экз.

Жизнь Константина Леонтьева (1831–1891) похожа на приключенческий роман: подающий надежды писатель, опекаемый И.С. Тургеневым; военный врач на Крымской войне; блестящий дипломат в Османской империи, бросающий службу ради веры и живущий почти год на Афоне, мечтая о монашеском постриге; автор многочисленных романов и рассказов, отмеченных Л.Н. Толстым; духовный сын старца Амвросия Оптинского, ставший иноком Климентом. Проживший бурную, полную трагических коллизий жизнь человек остался в памяти потомков как оригинальный мыслитель, создавший свою концепцию исторического развития, напряжённо размышлявший о судьбе России в мире. Многие его прогнозы сбылись, многие предостережения актуальны и сегодня. Ольга Волкогонова, доктор философских наук, прослеживает не только событийную сторону жизни К.Н. Леонтьева от свободной любви до смирения и монашества, но также эволюцию взглядов на основе его творчества, архивных материалов, общественных дискуссий, воспоминаний современников.

ДЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Ирина Наумова. Господин Куцехвост и иностранный шпион. – М.: Росмэн, 2013.– 88 с. – 6000 экз.

Продолжение цикла сказочных историй про дружные семейства мышей и домовых. Ирина Наумова разрабатывает один, счастливо найденный сюжет, и необходимо признать, что делает она это всё лучше. Книжка про «иностранного шпиона», попавшего в мышиную передрягу, шипит и пенится остроумием, как освежающий лимонад, притом что никаких головокружительных поворотов там не просматривается. Писать простенько – зато легко, весело, занимательно и без чудовищных стилистических проколов (которыми, увы, часто грешат авторы, пытающиеся сделать текст «посовременнее») – у Наумовой есть этот талант. Ну и, кроме того, радует, что из её сказок не изгнана мораль, одновременно явная и деликатно преподнесённая. Есть в сказке и черты пародии (в первую очередь на газетное творчество), которые не только детей насмешат, но и взрослых дополнительно позабавят.

Теги: современная литература

«Колхозный рынок». 1980–1988 гг.

Теперь как-то странно думать, что картина этого художника стала предметом дискуссии и даже сердитой критики в печати. "Курочка Ряба", привезённая с угличской тихой улицы на московскую групповую выставку 1982 г., стала точкой пересечения полярных мнений. Одна сторона отводила от автора подозрение в «программном традиционализме», во «вторичности» метода и утверждала его «аутентичность» и живую «непосредственность видения натуры», вторая же, напротив, искала в картине попытку ухода от остроты современных задач. Собственно, «Курочке» был даже придан нарицательный смысл и отведена роль ярлыка для чего-то такого, безыдейного.

Потом ярлыки осыпались[?]

Живопись и разнообразная графика Алексея Жабского вышли наконец в последние три-четыре года из тени домашних «фондов» на свет и обсуждение персональных выставок. Жаль только, что уже без него. Сначала небольшие города, потом Москва - выставочный зал Музея А.С. Пушкина на Арбате, Школа акварели Сергея Андрияки и вот теперь, в ноябре, его картины примет Центральный дом художника.

Алексей Александрович Жабский (1933–2008) родился в Сибири, окончил художественное училище в Свердловске, в 1959 г. поступил в Художественный институт им. В.И. Сурикова и прожил как осуществлённую мечту годы учёбы на отделении станковой живописи. Московская школа и в новых условиях хранила традиции русского искусства, восходящие к опыту знаменитого Союза русских художников. А что до программного соцреализма, то здесь в нём активно развивали вторую составляющую – «старый добрый» реализм, прочную основу для творческих исканий молодых художников, залог вневременного значения их картин.

Исторические, историко-революционные темы, сюжеты из современной жизни – всё это разнообразие давало молодому художнику возможность выбора и творческой самореализации. Тогда, в 60-е годы, Алексей Жабский начал писать сложные многофигурные композиции и разрабатывал это направление около двадцати лет. Здесь, в частности, акварельные и живописные варианты – «По долинам и по взгорьям» и «Мы новый мир построим», «Провозглашение Советской власти в Угличе» и «Перед началом торжественного собрания…», где над рядами сидящих кумачовый лозунг «Владыкой мира будет труд». Эти работы соединяют в себе несколько важных для художника слагаемых. Приверженец реалистической школы, он берётся за сюжеты, которых не видел. И тут, сознательно или безотчётно, находит решение, доверяясь песенной образности, и уже в её систему вводит богатый опыт пейзажиста и портретиста.

В начале 1980-х годов, когда многих художников вдохновляло восьмисотлетие Куликовской битвы, Жабский напишет несколько исторических композиций. «На поле Куликовом» – картина и акварель того же времени. Сбор войска у стен деревянного града, «фресковые» цвета и мастерское построение многолюдья с его статичной и динамичной составляющими, с толпой, из которой выступает войско. И опять как вариация темы вторая работа «На половецкие степи»: из деревянных ворот града выступает княжеская дружина, над мерным движением всадников стяги и копья, в строе и в толпе много белого цвета и светлых спокойных красок. Как и другие его современники, Алексей Жабский обращается здесь к стилистике древнерусского искусства.

Картины этого ряда после выставок не возвращались в мастерскую, они разошлись по музеям разных городов и Москвы (Третьяковка, Центральный музей Вооружённых сил и др.). Музеи вообще хорошо знают Жабского, охотно включают его произведения в свои собрания и экспозиции, его высоко оценивает критика («картинщик легендарно-песенного лада», «классик натюрморта»), у художника есть свой зритель, пусть пока не очень многочисленный, но верный и «прирастающий» с каждой новой выставкой.

Среди пейзажей Жабского виды старой Москвы – Музей А.С. Пушкина на Пречистенке, площади, фасады, колонны… Город стряхивает с себя случайные приметы, приобретает строгую ясность черт и замирает в рассеянном мягком свете. Любимый им Углич с торговыми рядами и домиками, со стенами соборов и куполами старых лип, раскрытых над улицами, преображается в некую почти идеальную провинцию вообще.

«Яблоки и сливы». 1994 г.

Его натюрморты – как «полное собрание» поверхностей и оболочек: кожура и кожица фруктов, скорлупа орехов и яиц, корка дыни или арбуза, шелуха лука и чеснока, рыбья чешуя. И всё это богатство на фоне дерева или металла, но чаще всего – рядом с бумагой. Немного мятый коричневатый пакет бродит у него по холстам и бумаге, оставаясь рядом с тем, что в нём только что было, – орехи, тяжёлые гроздья винограда, сушёная рыба. Художник будто присоединяется к лукавой игре подмены, которую по своему давнему сговору бесконечно ведут мастера натюрморта. Глазу зрителя предлагается потрогать вещи, и взгляд впрямь касается их, не оставляя следов и унося странно-тактильные ощущения.