Чтение онлайн

Впервые я, студентка Литинститута, оказалась в Доме литераторов в качестве «писательской жены» в возрасте 20 лет, а спустя некоторое время стала приходить туда как уже самостоятельный член профессионального сообщества. Сегодня можно спорить, хорошо это было или плохо – строгий пропускной контроль на входе, – но в любом случае это лучше, чем фейсконтроль в нынешних элитных клубах, где пиджак от Brioni или платье от Valentino значат больше, чем сам человек, стоящий перед бдительным охранником.

Атмосфера закрытого писательского клуба была таинственной, манящей для начинающих литераторов, но вместе с тем и весьма демократической. За одним столиком ЦДЛ запросто могли оказаться ещё совсем безвестные, жаждущие славы, и уже именитые литераторы, опубликовавшие первую тоненькую книжицу поэты и сверхзнаменитые звёзды поэтического небосклона. Почитать стихи мэтру или пожертвовать «рублик» на рюмку водки завсегдатаю ЦДЛ, обменяться книгами с коллегой, встретиться с редактором, отметить заключение договора, разыграть на досуге бильярдную или шахматную партию, заказать в читальном зале редкую книгу, пообедать или поужинать с друзьями, похвастаться новой пассией или верным поклонником, за один заход решить кучу дел и повидаться со всеми, кто тебе нужен и кому нужен ты, – все эти задачи решались в клубе легко и безболезненно. Была здесь и своя табель о рангах, отличавшаяся от официальной табели «литературы большого стиля», господствовавшей в соседнем доме Ростовых или в тогдашней «Литературной газете».

Я замечала, что вечерами писательские начальники редко заходили в свой клуб, боясь нарваться на откровенные оценки их творчества со стороны талантливых подвыпивших коллег или молодых «гениев». Зато не обременённые секретарскими полномочиями «классики» вроде Астафьева или Евтушенко, Владимира Соколова или Александра Межирова вели себя в ЦДЛ свободно, говорили, что думают, да ещё иногда и обращались к «невидимому уху»: мол, пусть слушает[?] Меру во всём обычно знают посредственности, а талант – вещь в себе, причём безмерная и часто – нерегулируемая. Жалею, что в те поры я не вела дневник – столько можно было сохранить занятного, характерного для той эпохи, важного для сегодняшнего понимания среды и времени. Но некоторые особо яркие эпизоды из жизни Дома литераторов память чётко зафиксировала. Вот один из них.

Декабрь 1971 года. Похороны опального Твардовского. Гроб с телом на сцене Большого зала, быстро наполняющегося людьми. Атмосфера тяжёлая, наступившая вслед за разгромом «Нового мира» смерть Твардовского многими воспринимается как катастрофа, как знак наступающих заморозков. На входе в ЦДЛ замечаю некую суету и возбуждение, на улице много милиции и «искусствоведов в штатском», видимо, чего-то боятся, пропускают строго по писательским билетам, отсеивая обычных людей, читателей, пришедших проститься с любимым поэтом. Туда-сюда шныряет, отдавая быстрые распоряжения, маленький шустрый Аркадий Семёнович, бессменный администратор ЦДЛ. Слышу за спиной чей-то разговор полушёпотом: «Должен приехать Солженицын. Есть приказ не пускать его, задержать на входе». Поднимаемся в зал. Там тоже чувствуется какое-то неестественное напряжение. И вдруг – прямо у гроба, как из-под земли, возникает знакомая по фотографиям фигура Александра Исаевича. Он минуту стоит неподвижно, потом осеняет себя крестным знамением, наклоняется к гробу, крестит покойного, целует его в лоб и спокойно удаляется. Шок и переполох.

Оказалось впоследствии, что операция по проникновению «запрещённого писателя», «врага и отщепенца» в ЦДЛ была тщательно спланирована им заранее. Кто-то из сотрудников был в «заговоре» и незадолго до прихода Солженицына открыл обычно запертую запасную дверь возле женского туалета, ведущую на хозяйственный двор. Так старый зэк спокойно обманул пасущих его охранников. Мне показалось тогда, что напряжённая стеклянная тишина в зале была знаком одобрения этого неординарного и по-человечески ясного поступка. Возможно, кто-то получил потом выговор, поплатился премией. Но дело было сделано.

И этот эпизод – весьма характерен для нашего Дома литераторов, всегда немного фрондёрского, вольнодумного, многовекторного. Я утверждаю, что и до перестройки не было в писательской среде единообразия в мыслях или повальной трусости в поступках, а уж с началом эпохи перемен именно наш клуб стал местом самых острых дискуссий и споров, самых ярких и смелых литературных вечеров.

Не сохранить это всё было бы преступлением.

Конечно, сегодня многое изменилось в жизни, коммерциализировалось, рассыпалось по тусовкам и различным писательским объединениям. В Москве появилось достаточно мест, где поэты читают друг другу стихи, а прозаики проводят свои встречи. Однако «Клуб писателей – ЦДЛ», отметивший недавно своё 20-летие уже в новом качестве, по-прежнему притягателен, и доступность его подмостков по-прежнему будоражит воображение тех, кто хочет презентовать здесь новую книгу, провести свой юбилейный вечер или вечер памяти любимого поэта.

Исторический дом наш живёт полнокровной, насыщенной жизнью, он пережил пустовавшие залы начала 90-х, равнодушие зрителей и уныние самих литераторов. Сейчас он по-прежнему ежедневно наполнен своей, любящей это место публикой, на его площадках проходят прекрасные литературные и музыкальные вечера, интересные лекции и обсуждения книг. Сохранилась уникальная библиотека. Сейчас там идёт ремонт, но пройдёт время – и вновь великие и не очень книги зай­мут места на предназначенных им полках. И придут за ними читатели. И нет никакого различия, в каком Союзе писателей состоит тот или иной член клуба, каких придерживается взглядов.

Наполненный великими тенями прошлого, Клуб писателей продолжает традицию общения людей одной профессии, не самой сегодня выигрышной, может быть, даже униженной, но при этом – благородной и, хочется верить, востребованной завтра.

Так пусть живёт и любит нас наш общий дом, наш ЦДЛ!

И пусть будет так, как сказал поэт: «Лет до ста расти нам без старости!»

Теги: Центральный Дом литераторов

ПРОЗА

Екатерина Сиванова. Исповедь мачехи.
– М.: Синдбад, 2014. – 352 с. – 2000 экз.

Никому не известная писательница из Карелии буквально взорвала соц­сети, став номинантом премии "Писатель года 2013". Теперь её называют целительницей душ, спасительницей семей. Кто-то пытается винить в чрезмерной откровенности. Но подписчиков на её страницах тысячи. Её с детства любимый фильм – «Однажды 20 лет спустя» с Гундаревой в главной роли. Ей всегда мечталось о семье, где много детей. Но сначала пришлось пережить трудные времена и даже поработать пресс-секретарём[?] ликёро-водочного завода. А потом пришла брать интервью у мэра Петрозаводска… С этого началась её семейная и творческая история. «Исповедь мачехи» – большая, грустная и очень поучительная история. Распахнув сердце дочерям мужа от первого брака, героиня надеется, что девочки станут ей родными. В какой-то момент одна из падчериц называет мачеху мамой, самым близким своим человеком... Беда подбирается к ним откуда не ждали. Любовь, этот бесценный дар, даётся далеко не каждому.

ПОЭЗИЯ

Раиса Быстрова. Музыка любви. – Тула. Гриф и К, 2014. – 128 с. –1000 экз.

Римма Казакова доброжелательно относилась к Раисе Быстровой, к её стихам, хотя у Раисы совсем другая поэтика. Поэзия хороша своим разнообразием. Раиса Быстрова удивляет своей чуткостью к природе. Живя в загазованном мегаполисе, простаивая в транспортных пробках, она умудряется разглядеть скрытую от горожан природу, откликнуться на весеннее солнце и снег, на тополиные почки и цветы. И заслониться ими от города! Она видит природу не фотографически, а образно, глазами души:

Природа-мать меня не обижает –

Дух красоты вселяет и хранит!

Стихами с ней сильнее нас сближает

И музыкой в душе моей звенит.

Есть в стихах у Быстровой и отсветы любовной, и отклики гражданской лирики, но не в этом её особенность. Свежим ветерком веет от её живописных строк, завидна сердечная привязанность к той, кто её не обижает и не обидит – к матери-природе…