Чтение онлайн

В-четвёртых, Ершов был искренне верующим человеком, об этом свидетельствуют письма и поэзия автора «Конька-Горбунка». По воспоминаниям его студенческого товарища А.К. Ярославцева, ставшего первым биографом литератора, Ершов часто уединялся для чтения «вообще литературных произведений и книг религиозных», «но книги религиозные, в которые он любил погружаться, старался укрывать от любопытных». Специалистами недавно было показано, насколько мощно библейская образность формировала замысел сказки Ершова и, соответственно, систему персонажей, сюжет и мотивную структуру «Конька-Горбунка».

Данный вектор генезиса сказки объясняет творческий успех текста в православной стране, а также возможность духовного взлёта юного автора в гораздо большей степени, чем различного рода догадки о природе и источниках исключительной фольклорной ориентированности текста, феноменальной пропитанности юноши народным духом, на что всегда делала упор методика в рамках школы «советской цивилизации». Кстати, именно соотношение православного и эстетического начал в пределах сказочного текста достаточно резко отличает ершовский опыт от пушкинских образцов в данном жанре.

Не исключён для словесника и путь вовлечения учащихся в современные споры об авторстве сказки «Конёк-Горбунок». К сожалению, сегодня в Москве есть группа литераторов и журналистов, пытающихся поставить под сомнение талант и репутацию Ершова, публично передать текст сказки «в руки» Пушкина. Проявить агрессивность этой кампании, некорректность её приёмов – конечно, дело не учителя, а узких специалистов по предмету, но учитель должен быть готов к неожиданным вопросам со стороны подрастающего поколения. Он должен быть готов наглядно здесь (в классе) продемонстрировать общность отрывка из «Конька-Горбунка» и другого ершовского текста, доказать филологическими доводами единство творческого почерка поэта из Сибири, не отмахнуться, а, наоборот, использовать провокативный повод для разговора о природе художественной словесности по существу.

Обозначим лишь несколько аргументов, которые в данном контексте может использовать учитель. «Конёк-Горбунок» – не единственное создание юного Ершова, до нас дошли пять его произведений, предшествовавших сказке. Они свидетельствуют о готовности юноши к реализации масштабного замысла. Их объединяет стремление к большой стиховой массе, строфоидность структуры, национально-историческая проблематика с выбором ключевых событий, отдалённость исторических эпох, ставших предметом изображения, внимание к развёрнутой монологической речи героя. Стиховая масса сказки Ершова в варианте 1834 года – 2260 стихов, а пушкинской «Сказки о царе Салтане» – 996 стихов, то есть у поэта из Сибири она больше чем вдвое. Пушкин в этот период вообще не пишет сказок с такой объёмной стиховой массой. Теперь о рифме. В тексте Пушкина около 40% рифм повторяется, у поэта из Сибири повторы единичны. Юный Ершов-сказочник использует шесть видов неточных рифм, а Пушкин – три вида. Для Ершова богатая рифма скорее исключение, чем правило, в пушкинском тексте высокое количество богатых рифм. Стиховеды накопили весьма убедительный материал, свидетельствующий о том, что культура стиха в «Коньке-Горбунке» существенно иная.

Затем, в сказке Ершова предполагается возможность царём Салтаном «басурманить христиан» посредством похода на них, то есть Салтан изображается в духе лубочной сказки о богатыре Бове, где Салтан Салтанович требует от пленённого им Бовы принять ислам, сменить веру. Это соответствует стандартам русского фольклора, где Салтаном именуется вообще мусульманский царь. У Пушкина, как известно, Салтан в центре сказки, и его образ весьма далёк от описанных принципов истолкования. Иначе говоря, перед нами примеры двух различных творческих ориентаций, и одному субъекту они вряд ли могут принадлежать. Впрочем, ни у одного из современников Пушкина, в том числе лично знавших Петра Ершова, авторство «Конька-Горбунка» не вызывало никаких сомнений.

Методически и информационно богат сюжет «Ершов – Гоголь». Автор «Конька» субъективен и ревнив по отношению к счастливцу из Малороссии, ставшему почти «своим» в столице, блестяще проделавшему путь с окраины империи в самое сердце русской литературы. Очевидно, что юный Ершов стратегию своего творческого поведения в столице строил по модели автора «Вечеров» и «Миргорода», но жизненные обстоятельства не позволили ему последовательно осуществить первоначальный план. Создание уже в пятидесятые годы прозаического цикла «Осенние вечера» – свидетельство попытки позднего соперничества Ершова с Гоголем на чужой для него территории, новый этап в развитии прежней стратегии, к сожалению, недооценённый современниками, но важный для верного понимания нами самосознания тобольского литератора.

В старших классах при изучении русской литературы первой половины XIX века вообще полезно проговорить с учащимися миссию каждого из поколений в движении отечественной словесности. Поколение Гоголя – Кольцова – Лермонтова – Ершова – Алексея Толстого: в рамках данной литературной генерации к Ершову и его наследию от каждого из могучих представителей этой общности могут быть протянуты самые неожиданные, но сущностные связи с опорой на уже изученный и требующий обобщения историко-литературный материал.

Для нас, в частности, очевидно, что художественное мышление всех представителей этого поколения отличает сочетание нескольких качеств. Во-первых, это философско-рефлексивная созерцательность. Во-вторых, это острый интерес к религиозным и нравственно-мифологическим основам жизни. В-третьих, это увязывание изобразительно-пластического ряда и сферы универсально-комического. В-четвёртых, это ориентация на идею человечества как одного человека, на открытие «объективной данности внеличной и внеиндивидуальной сферы сознания» (Е.К. Созина).

Если же говорить об эстетической позиции Ершова, то это позиция младоархаистская в версии, предложенной ещё Юрием Тыняновым. Данное самоопределение художника произошло уже в первой цензурной редакции «Конька-Горбунка», и с этим связана система аллюзивных сигналов, которые мы обнаруживаем в данном тексте. Эта система идёт из культуры XVIII века (Аблесимов, Державин) и точечно выбирает контакты в веке XIX (Грибоедов, Катенин, Пушкин).

И последнее. Ершов принципиально стремится к созданию положительного эпического героя с национальной спецификой. Иван, Сузге, Суворов, Лука, Проезжий – всё это галерея оригинальных мыслительных опытов художника, наследие которого нам ещё только предстоит открыть для себя. Двухсотлетие со дня рождения мастера – повод и импульс для такой работы.

Теги: филология , литературоведение

Фото: РИА "Новости"

Идея "Тотального диктанта", родив­шаяся в стенах Новосибирского государственного университета, отмечает десятилетний юбилей. Это побуждает подвести некоторые итоги. Сама по себе мысль вывести образ грамотного человека из ниши неудачников заслуживает поддержки: она, безусловно, полезна. Но «как корабль назовёте - так он и поплывёт», диктант с эпатирующим названием «тотальный» вызывает вопросы в области как методологии, так и выбора текстов. Грамотность – свойство не только навыка, но и чутья, один из основных её источников – прочитанные художественные тексты, ключевые для развития языка и национального миросозерцания. За десять лет для того, чтобы проверить грамотность, предлагались отрывки из произведений Льва Толстого, Александра Бека, Ивана Соколова-Микитова, Василя Быкова, Редьярда Киплинга, Николая Гоголя, Бориса Стругацкого, Дмитрия Быкова, Захара Прилепина, Дины Рубиной, Алексея Иванова. Иногда вариантов было несколько, и они были глубоко неравноценны, что не стало бы проблемой, если б вслед за подведением итогов не наступало пафосное награждение «самых грамотных».

Можно сделать одно характерное наблюдение: чем дальше, тем больше стремление назначить автором диктанта увенчанного премиальными лаврами писателя-современника сочеталось с общей демонстративностью процедуры и одновременно слабостью методологии. С точки зрения не пропагандистской, но именно учебной лучшим так и остался диктант по Соколову-Микитову. В 2015 году автором диктанта стал Евгений Водолазкин. «ЛГ» неоднократно высказывалась на тему странностей выбора текстов для тотального диктанта, а также способа его проведения. Он обыкновенно превращается в шоу: текст зачитывает не учитель и не преподаватель вуза, а актёр или деятель искусства. Вот такой отзыв о манере их чтения можно назвать достаточно характерным: «Мне как человеку, преподающему орфографию студентам-филологам и школьникам, было весело наблюдать за актёрами, которые старались выразительно, по-театральному, чтоб сорвать аплодисменты, прочитать текст, теряя при повторе союзы, меняя слова местами и пропуская целые абзацы». По-прежнему есть вопросы к самому диктанту – вот, например, отзыв специалиста о прошлогоднем тексте Алексея Иванова: «Он был простым орфографически, но нелепым пунктуационно. При проверке пришлось опустить авторские знаки препинания и засчитывать как правильные все возможные, с точки зрения нормы, варианты».