Чтение онлайн

И рос-подрастал в одном из хангаласских аласов парнишка со странным для слуха якутского именем Сэрэпим. И мечтал он о том великом дне, когда подрастёт и самолично закажет кузнецу украшение для матери из странного и мягкого жёлтого железа – подарка отца. И будет это витой, удивительной красоты обруч – знак бесконечного Мира и Добра...

__________________________

1 «Быыhаатынг, догор» – спас, друг (як.).

2 алтан – медь (як.).

Теги: Современная проза

Фото: ИТАР-ТАСС

[?]Дим Димыч, как зовут старика Толчеева знакомые, захандрил. Не то чтобы телом заболел, а - душой заметался. Бранил незлобиво, по-стариковски власти за то, что по своему недомыслию развалили всё вокруг – работу, налаженный быт, посёлок, да саму жизнь, наконец. Упрекал время, на которое выпала его старость, одинокого и безродного старика, который, как и все здесь, подался на Север за длинным руб­лём, а тот на деле оказался фальшивой купюрой. Некоторые из оставшихся в умирающем посёлке Шерляга мужиков, ещё не старых, значительно моложе Дим Димыча, бичуют, пьют горькую не просыхая. Старик Толчеев тоже в молодости крепко закладывал, но уже давно отказал себе в этой слабости и оттого переносить хандру было ещё тяжелее.

Последняя баржа

В конце концов не выдержал, собрал котомку и подался через реку Печору в райцентр. На пароме и встретила его бывшая завуч, самая старшая из бывших учителей бывшей Шерлягской школы Галина Прокопое, проработавшая в ней 36 лет.

– Тоска зелёная съедает, Дмитриевна, – пожаловался ей старик. – А ты никак на родном пепелище была?

– Была, – вздохнула учительница. – Дети и муж не пускали, да и правда, лучше б не ездила. Школа порушена, мой кабинет химии тоже. Я даже ничего оттуда не вывезла…

– Ты ведь той же баржой, на которой увозили детей, уезжала?

– На той. Пока жива буду, не забуду. Вы на берегу сбились сиротливой кучкой, как овцы без пастуха, и махали нам вслед. А мы стояли, обнявшись, кружком и плакали. Я всю дорогу проревела. Жалко Шерлягу.

– Жалко…

Лесной посёлок Шерляга Троицко-Печорского района Республики Коми умирал не сразу, не вдруг, не с уходом той баржи, которая увозила последних ребятишек – и детдомовских, и своих, родившихся и выросших здесь. Умирал медленно, постепенно, как тяжелобольной человек, угасая год за годом и уже не веря предписаниям врачей и нарочито бодрым заверениям родственников. "Врачи" давно вынесли ему приговор – неперспективный. Потому что вся экономика его, а значит, и жизнь, впрочем, как и жизнь всего здешнего края, до 90-х годов держалась исключительно на лесе. По подушевым спискам жило в посёлке Шерляга в советское время около 400 человек. Одни валили лес, другие его сплавляли. Было две организации – по заготовке и сплаву леса, и как бы отдельно друг от друга существовало два посёлка, хотя по административному делению числился один, но разделённый на две половины. В каждой – свой садик, клуб, магазин, столовая, контора. Даже молочно-товарная ферма была. Только школа одна на всех.

Нельзя сказать, что люди здесь жили веками. Этот таёжный край когда-то был местом ссылок и лагерей. Затем заключённых сменили приехавшие по вербовке и оргнабору. За ними потянулись добровольцы – те, кто хотел заработать: денег на машину или кооперативную квартиру, северный стаж, северную пенсию. Словом, временщики. Они разбавили и отодвинули дальше в тундру местное население. И жили по временной схеме – в домах барачного типа без газа, воды и санузлов, с завистью глядя на болгар, которые по межгосударственному соглашению валили лес по соседству, но жили, хоть и временно, в благоустроенных поселениях. И когда после распада СССР и социалистического блока болгары уехали, местные жители наперегонки кинулись занимать оставленные ими в соседних районах благоустроенные квартиры.

Это был хотя и первый, но уже смертельный удар по Шерляге и другим подобным посёлкам, которые в одночасье покинули 30–40-летние – самая молодая, работоспособная и перспективная часть жителей. Небольшие селения почти совсем обезлюдели, а весь Троицко-Печорский район, насчитывавший в начале 90-х годов около 30 тысяч жителей, потерял в ту пору почти 13 тысяч человек.

Шерляга, как утопающий за соломинку, ещё держался за школу. Школа, почта, магазин, медпункт оставались единственными точками притяжения. Больше всё-таки школа и её директор Анастасия Фоминична Юшина, которая в отсутствие реальной власти взяла на себя ответственность за посёлок и его жителей. Школа была практически новая. Жители гордились тем, что поставили её с фундамента до крыши за одно короткое северное лето. Это было за год до перестройки. 10 июня 1984 года после выпускных экзаменов бульдозером снесли старое здание, стройотряд из Сыктывкара за месяц поставил стены, а внутренние работы и крышу доделывали сами родители. 1 сентября в школе уже звенел первый звонок.

После той миграционной волны, когда в бывшие болгарские посёлки уехали самые крепкие семьи, в ней оставалось несколько десятков учеников, и она непременно была бы закрыта, если бы в Шерлягу не перевели детский дом. Школа и детдом и были основным местом работы для большинства оставшихся в посёлке жителей.

Но однажды родителям и учителям сказали, что школу всё же будут закрывать. Люди забеспокоились, засуетились. Кто начал спешно строить жильё в райцентре. Кто бросился покупать квартиры (тогда это ещё можно было сделать по сходной цене) в Троицке или Мылве (центре сельского поселения), кто писал письма в редакцию местной газеты и главе районной администрации, призывая власти не закрывать школу. Но вот пришло лето, приближалась осень, а начальство молчало, и жители опять успокоились. Своими силами сделали ремонт в школе, все выкрасили, выбелили, разбили цветники. Ученики пошли в школу…

А через несколько дней к причалу пришвартовалась баржа. На неё погрузили и увезли на другой берег, в посёлок Нижняя Омра, детдомовцев вместе с их нехитрым скарбом и… учителями. Господи, что делать-то? Ведь уже учебный год в разгаре, все добрые люди учатся, а наши?

– Мы ещё какое-то время раздумывали, увозить из Шерляги детей или нет, – рассказывал мне тогдашний глава района, кстати, бывший учитель, Виталий Широтов. – В распуту или метель туда не добраться. А ну как что случится? И случилось. Однажды лодка с детьми налетела на топляк и перевернулась, мы потом ребятишек по всей Печоре отлавливали.

Это и переполнило чашу терпения властей, решили: надо вывозить. В Нижней Омре были пустующие дома и новое здание начальной школы. Вложили в него большие деньги, переоборудовали под детский дом и предложили учителям: вот вам работа, вот жильё. Многие согласились.

Своих детей жители Шерляги в авральном порядке принялись пристраивать в райцентр – кого к бабушке, кого к родственникам или знакомым, многие сами уезжали с детьми, снимая квартиры или покупая то, что ещё можно было купить. Следом закрылся ещё остававшийся к тому времени единственный клуб. Библиотеки, детские садики исчезли ещё раньше. Навсегда потушила свои печи пекарня. Вместе с учителями уехала фельдшерица, оставив медпункт сиротой.

Всё это походило на бег. Одни бежали в неизвестность, как от войны или эпидемии. Другие оставались, обрекая себя на ещё большую неизвестность. Беглецы какое-то время приезжали на лето в свои дома, но скоро и приезжать стало некуда. Пустующие здания оставшиеся жители быстренько разобрали на дрова. И некогда развитой, многолюдный и многоулочный посёлок превратился в два хутора. Исчез и с карты района, и даже из избирательных списков.

«Новые» хуторяне

Но в умершем посёлке, как в разорённом улье, ещё теплилась жизнь. Она концентрировалась вокруг двух семей – белоруса Янушкевича и молдаванина Матей. С тогдашним главой сельского поселения Василием Коротковым мы добрались вначале до дома Михаила и Лилии Янушкевич.

– Сколько нас теперь осталось-то? В той Шерляге три семьи, да у нас человек 15, – подводит невесёлый итог Лиля.

– Больше, – утверждает Коротков и начинает считать. – Вас двое, Борисовы, у Батуева брат, он не живёт, но прописан, я видел его здесь. Потом Ануфриевы, Галя Ефремова с дочкой, Дим Димыч, Овчинниковы…