Чтение онлайн

Миронова и Леонтьева я увидел на основной сцене в тогда самой шумной постановке Москвы – Рэй Куни, «Номер 13». Спектакль, на который рвалась Москва, и не только из-за авантюрного сюжета: эта спевшаяся парочка Леонтьев и Миронов творили чудеса актёрской игры, комедийного дара и акробатики. Билеты на спектакль мне тогда, кажется, заказывал Миронов. Мне это было особенно интересно, потому что именно во время последних репетиций «13», чуть ли не во время первых прогонов, буквально в перерыве, в актёрском фойе МХАТа мне пришлось вручать Евгению Миронову премию Гатчинского кинофестиваля «Литература и кино», которую учредил мой товарищ и издатель Сергей Кондратов. Деньги по тем временам были довольно большие. Это тоже целая театральная история, которая характеризует не только Миронова, но, наверное, и его профессора.

Стоя почти за кулисами, я слышал отдельные реплики и вдохновлённое «га-га-га» зала (наверное, костюмеры, рабочие сцены, рабочие цехов, неожиданно собираясь в зале, предрекают успех или неуспех спектакля). Здесь явно был успех, правда, коммерческий и расхожий автор меня смущал...

Наконец, потный и разгорячённый, вылетел Евгений Миронов, а потом торжественно, с улыбкой Кота Матроскина вплыл Олег Павлочич Табаков. По мановению его царственной руки, будто из рукава, появилось шампанское, я вручил деньги, выпили, рядом, кажется, улыбался Леонтьев. Через несколько дней ко мне в институт приехал Миронов. Мы потом покупали телевизоры и видеомагнитофоны для детского дома в Белоруссии – Миронов пожертвовал большую часть свой премии на эти покупки. Отправляли все через посольство. Неужели я всем этим занимался?

На один из первых спектаклей «Последняя жертва» Островского меня пригласил Олег Павлович. Всё было сделано не без помпы. Я тогда сидел, кажется, на седьмом ряду, в проходе, на кресле была табличка «В.И. Немирович-Данченко». Тогда же я обратил внимание, что Табаков играет то, что невероятно трудно вообще-то играть на сцене и что редко у кого получается, – любовь к своей партнёрше. Это была Марина Зудина, Москва ещё не утихла от разговоров о новой женитьбе Табакова. Он был счастлив.

Уже совсем недавно я ещё раз ходил на этот же спектакль. С Олегом Павловичем мы почти ровесники – мне необходимо было увидеть и себя. Вот тогда я рассмотрел, что вопреки легендам, похожим на сплетни, старый актёр ничуть не потерял в силе своего влияния на зал: мне показалось, что игра его стала крупнее и значительнее. Тогда же я рассмотрел и поразительные вензеля, которые в небольшой роли Дергачева, приживалы и компаньона основного героя, выделывает Леонтьев. Как ничтожна и жалка жизнь бедного рядом с богатым! Но я не был бы профессионалом, если бы не разглядел и те уроки по этюду, которые совершенно бесплатно давал Авангард Николаевич Леонтьев в этой роли. У кого там на первом курсе что-то не получалось? Я вот тоже, с детства зная, что хочу стать писателем, долго, уже получив первые премии за журналистику, не понимал, почему же не приходит проза. Здесь не стремление покомиковать и потешить публику, когда Дергачев томительно долго надевает галоши или старательно и дотошно обтряхивает со своей бедняцкой одежды снег. Здесь жизнь, обозначенная великим драматургом и доигранная замечательным актёром. Воистину, нет маленьких ролей...

Но я, кажется, добрался до текущего репертуара.

У Леонтьева, как я считаю, в репертуаре театра две главные роли. Одна – уже безусловно, потому что это Башмачкин в поразительном спектакле «Шинель» на Новой сцене МХАТа, а вторая – актёр Аркашка Счастливцев в «Лесе» всё того же Александра Островского. У нас в литературе два Островских, и оба по-своему велики.

Со мною можно спорить, потому что «Лес» вроде бы не о том – о деградирующем дворянстве, а если подходить к пьесе, так сказать с литературоведческой стороны, то это начало смыслов «Вишнёвого сада». В тайнах пьес иногда лежит и основа актёрских интерпретаций, они часто на уровне интуиции, но чрезвычайно дотошные люди.

Леонтьев выходит здесь на сцену, вооружённый не только текстом Островского, но и всем прошлым актёрским бытом своего героя: старым паричком, набором водевилей и даже (современная придумка, думаю, режиссёра) металлической складной сеткой, в которой хозяйки носят с рынка клубнику и другую ягоду. Сцена и коллизия хорошо известны – «из Костромы в Астрахань» и «из Астрахани в Кострому». Сначала, конечно, текст (и параллельно упоительная в своей изобретательности игра с предметами). Милый, добрый, суетливый, но только вдруг за всей этой комической чепухой, как предчувствие трагедии в музыке, начинают звучать жёсткие и хищные ноты, созвучные и сегодняшнему крутому дню, и растленной атмосфере усадьбы Гурмыжской. Не пара ли он ей в своей циничной правде простака? Вот это, пожалуй, то новое, что принёс Леонтьев в эту бенефисную роль, сыгранную в своё время Щепкиным.

Во всём текущем репертуаре, который играет Леонтьев, пожалуй, не хватает действия самого героя. Он всегда не кремень, а оселок, по которому кто-то непременно бьёт, стремясь высечь искру. И ты попробуй как актёр, вывернись в таких обстоятельствах, наполни образ. Но я уже упомянул великолепный спектакль ранее неизвестного мне режиссёра Антона Коваленко «Шинель» на новой сцене МХАТа. Леонтьев играет Башмачкина. Здесь все хороши, у каждого актёра почти бенефисная роль, каждый играет себя, а Башмачкин порой лишь объект этой игры. Это как брызги в лицо маслом с раскалённой сковородки. Взгляд, поднятые плечи, дрожащая спина. «За что вы обижаете меня?» Слов Гоголь не так много дал своему герою, постоянно рассказывая о его мытарствах, да и зритель всю коллизию знает со школы почти наизусть. Зритель вообще любит героев ярких, подвижных, по возможности молодых. Что ему Башмачкин и протёртое сукно на его шинели? В этих обстоятельствах Леонтьев работает с ювелирной точностью, будто впитывая в себя возникающее сочувствие зала. Эта ломкая под белой рубашкой спина, интонация этой знаменитой фразы: «за что вы обижаете меня?» – разве забудется? А сочувствие к униженному и оскорблённому герою растёт. В конце концов, все мы лишь компьютерщики, продавцы, бухгалтеры, библиотекари и учителя – те же самые писцы, что и Акакий Акакиевич Башмачкин, и обидеть нас, как и героя Леонтьева, может каждый.

Но пора, пожалуй, заканчивать. Очень уж я расписался, упиваясь собственными воспоминаниями! На финал у меня припасена гоголевская «Женитьба» в «Табакерке», где Леонтьев играет морячка Живакина и в какой-то момент разводит такую удивительную тишину в зале, где привыкли к первоклассной игре, что её хоть ножом режь. Я намеревался здесь опять вспомнить Табакова времён «выбивания» у партийного и советского начальства этого подвала. И Табакова с Ольгой Яковлевой, примадонной Эфроса, когда на этой же сцене в горьковских «Последних» они раздували тот же дьявольский огонь. И все тоже замирали, и тишину можно было резать ножом. Мы ведь почти отвыкли в театре от товара исключительно «первой свежести».

Всё у меня было почти написано, как вдруг на мхатовской афише появилось название нового спектакля – «Могучее веселье». «Новая сцена» – это же здание, соседний с «чайкой» подъезд. Спектакль с одним актёром. И сразу добавлю: с полновесной, как будто это довоенная «Анна Каренина» и сочной овацией.

Начал я с Толстого и Лескова, заканчиваю Бабелем. Исааку Бабелю, классику русской советской литературы, исполняется 120 лет. Думаю, не МХАТ внимательно следит за календарём, а сам Леонтьев набрёл на эту удивительно сочную русскую прозу. Она, правда, и русско-еврейская, но в той же мере, в какой и проза Шолом-Алейхема. Сначала, уверен, была проза, сладкая и густая, как мёд, а уж потом и трагическая судьба, и поразительная панорама южной, русско-украинско-еврейской жизни, двадцатые годы, Конармия! Как же это Авангард Леонтьев читает!

Здесь уже нет строгой зайцевской «тройки», автор почти сливается с залом: пиджачок, брючки, костюм разночинца и конторщика. Слева на сцене что-то вроде стола или конторки, а справа одинокое кресло, той простой справы, которая характеризует эпоху – чего на мебельном складе театра только нет! Я прочёл Бабеля почти одновременно с Платоновым, когда их только разрешили. Что же станет Леонтьев читать со сцены? В программке были названия рассказов, но я-то помню их скорее по образной и сюжетной структуре.

По своему (видимо, неизменному) обыкновению Леонтьев всегда начинает, вводя своего зрителя и слушателя в историю и писателя, и его литературы. Это полуэкспромты, замешанные на точном литературоведении.

Леонтьев начал с рассказа «Пробуждение». Что-то в моем сознании сразу щёлкнуло. Вот что обязательно надо прочесть ребятам на моём семинаре в Литинституте. Некто Никитич просвещает еврейского мальчишку.

Сценическое повествование, которое тянет артист на сцене, движется по знакомым с юности рельсам. Милая жуликоватая Одесса, глава одесских биндюжников Беня Крик справляет свадьбу своей престарелой сестры, пожар в полицейском участке как предощущение скорого пожара в царской России, и вот уже – бабелевская Конармия, лучше школьного учебника и монографии учёного разъясняющая, что же происходило на юге Русской империи. Как, кстати, символичны эти сцены и для нашего времени!

Ну что же, Авангард Николаевич, будем прощаться. Нам ведь теперь с вами, народный артист, всё время надо сопоставлять количество прожитого с количеством сделанного. Но только объясните мне сначала, пожалуйста: как вы умудряетесь в хрестоматийные тексты вставлять ещё и диалог со зрителем? Это готовые репризы, специально подсаженные на места для публики персонажи или тот пламень мастерства, когда литература, актёр, публика и время сливаются в общий поток текущей жизни?

Теги: литература , искусство