Чтение онлайн

– Вас называют ярчайшим постмодернистом. А что такое постмодерн? Особенно нынче, когда уже и пост-постмодернисты успели поднадоесть.

– Если следовать формуле одного из первых теоретиков нового течения Жана Лиотара, постмодерн – это «умонастроение эпохи», проживание ситуации сомнения в ролевой власти истории и культуры. В этом ракурсе русский сектор постмодерна начал формироваться ещё в практике обериутов и Хармса. Часть новой эпохи мы переживали в рифму с мейнстримом, но постепенно обнаружилось и коренное отличие; во всяком случае, я не стал ёрничать над этикой и ушёл от тотальной иронии и скепсиса к чёрному юмору. В этой точке всеобщей переправы из эстетики в мораль постмодернизм и прекратил существование. Человек снова вошёл в моду. То, что сейчас происходит, ещё не получило своего имени.

– Как бы вы определили своё место в современном российском литературном процессе?

– Я начинал с вызова, типичный русский мальчик, которому, как говорил Достоевский, дай первый раз географическую карту – он её обязательно вернёт с исправлениями. Что ж, так и вышло: я нарисовал свой остров, но вот я вырос и теперь существую в классической манере повествования и работаю в рамках реалистического канона. Я осознанно следую гоголевской линии русской литературы, правда, я вышел не из гоголевской «Шинели», а из гоголевского «Носа». Между тем, усмирив барочный стиль, я усилил экзотику мысли. Например, «Хохот», по сути, философский трактат о природе смеха, написанный в жанре сатирического романа, где обрисована вымышленная организация гениев по контролю над хохотом и её комическое фиаско. Думаю, я редкий фрукт на ветке пушкинского леса, который стеной зелёного шума вышел к лукоморью, помните? «Там на неведомых дорожках следы невиданных зверей...» Один след точно мой. Говорить о единстве зверей, о «литературном процессе» тут не приходится.

– Но ведь и общий литпроцесс – это иллюзия по большому счёту. Возьмём ПЕН-центр – там свой процесс, в Союзе писателей России – свой, а в интернете на каком-нибудь сайте ещё что-то иное. Фактически – разные миры, но должно же быть такое, что объединяет всех, есть ли общие ценности для героев столь разных процессов?

– Да, согласен, скорее это иллюзия. Сущностное разделение проходит не в формах подачи, а в области стимула, то есть в сфере цели. Если то, что ты делаешь, не есть жест идеального безрассудства, а в деле твоём есть тайный расчёт на отдачу, увы, тогда к тебе пришит ярлычок цены, где бы ты ни был прописан: в Москве ли, или в интернете. И ярлычок пригвождён к твоей коже намертво, оторвать ценник сможет только смерть. Дао говорит: деяние должно быть незаинтересованным. А Платон писал, что художник должен разродиться «в прекрасном». Пища писателя – риск, а итог – нарастание дерзости. То есть сходство столь разных писательских стратегий я вижу лишь в негативном ключе, позитива здесь нет.

– Вы автор пьес, сценариев, но главное – это всё-таки проза?

– Да, проза, хотя[?] Я двинулся в сторону чистой мысли. Зачем писать трактат о смехе в форме сатирического романа «Хохот», подумал я, поставив точку в конце текста, который писал с перерывом в семь лет. Не честнее ли написать скучный труд о существе проблемы по поводу отсутствия смеха в системе сефирот, который будет понятен лишь узкому кругу? Зачем развенчивать позитивизм в романе «Дом близнецов», написанном манками интриги, в форме интеллектуального детектива? Не лучше ли изложить свои тезисы в трудночитаемой философской работе? Вот и балансирую на этом чувстве.

– А чего вы в прозе не сделали? Были какие-то грандиозные планы, которые так и не выросли?

– Думаю, что грандиозное в прозе для меня уже позади. Хватит с меня двадцатилетней эпопеи с «Эроном». Мечтаю о чём-нибудь компактном, не больше десятка страниц, о тексте с осиной талией, в духе «Пиковой дамы».

– Кто из классиков на вас повлиял?

– Я бы первым поставил гений Гоголя, отметил как источник влияния роман Андрея Белого «Петербург», затем бы выстроил такой ряд: Камю и Кафка, Хармс и Вольтер. «Войну и мир» перечитываю вразброс и кусками постоянно. У русских философов я ценю гений Флоренского и Розанова. У мистиков – я пленник «Зогара». В сфере европейской учёности я остаюсь поклонником Николая Кузанского и Мартина Хайдеггера, учусь у него писать как можно более многоэтажно. Не вдоль, а по вертикали. Тут вся сложность, что писать надо сверху вниз.

– О вас говорят не так часто. И вроде это нормально, когда о писателе вспоминают в связи с очередной его публикацией. Но… Есть мнение, что к вам настороженно относятся не только патриоты, но и либералы.

– Я центрист и блюду свою суверенность островитянина. Публика меня мало знает. Скорее я любимец филологической мысли наших университетов и диссертаций от МГУ до Сорбонны. Там парки вечности скрытно ткут свою золотую нить признания. Патриотам я, наверное, любезен тем, что мой дед со стороны матери – крестьянин-интеллигент, а со стороны отца – алтайский шахтёр, который не знал грамоты. Но из своей причастности к корням я вынес критический настрой к отечественной ментальности последних ста лет. У меня в архиве есть письмо моего двоюродного деда, балтийского матроса, который писал брату о том, что надо будет устроить в Филипповке (родина матери), когда революция победит, а именно – он задумал вырыть в центре села пруд для катания на лодках! Полный абсурд, если учесть, что деревня стоит на высоком берегу полноводной Сылвы. Короче, на идее вселенского российского пруда/котлована зациклился не только помещик Манилов. Либералам я, пожалуй, любезен тем, что студентом горячо примкнул к диссидентам, читал запоем антисоветчину, за что угодил в закрытый политический процесс и два года провёл в лагере для солдат, в зоне, с автоматчиками на вышках. Но меньше всего я хочу надевать терновый венец, ведь Фёдор Михайлович и Александр Исаевич были зэки, а я-то носил мундир с погонами лейтенанта. Потому и описал свои страсти в биографическом романе «Быть Босхом» с чёрным юмором. Ныне лелею своё равнодушие к общественным мечтам. Как разочарованный диссидент не тревожусь новыми бурями, имею право.

Беседу вёл Игорь ПАНИН

Три обязательных вопроса:

– В начале ХХ века критики наперебой твердили, что писатель измельчал. А что можно сказать о нынешнем времени?

– Писатель остался прежним, это время решительно переменилось. Если раньше от писателя требовали способностей, дара, ждали художественной гениальности, то всё-таки никто не требовал от него обязательной нравственной одарённости, тем более гениальности. Сегодня всё переменилось, втайне от писателя ждут именно нравственной гениальности. На меньшее не согласны.

– Почему писатели перестали быть властителями дум? Можете ли вы представить ситуацию «литература без читателя» и будете ли продолжать писать, если это станет явью?

– Я так не думаю, что перестали. Пока на площади Маяковского не поставят памятник миллионеру, культ писателя останется прежним… Я часто живу «без читателя», два моих последних романа ещё не изданы, но я продолжаю ежедневно садиться к рабочему столу. Привычка, наверное.

– На какой вопрос вы бы хотели ответить, но я его вам не задал?

– О сырье, допустим. Зачастили дискуссии о роковой привязке России к сырью… Так вот, я не разделяю эти страхи, наше место на мировом рынке разделения труда было всегда именно сырьевым, только нужно правильно считывать коды. Сначала пенька, мёд, пушнина, затем пшеница, но! Но в конце XIX века Россия становится источником новых художественных поисков, конструктивизм и модерн, супрематизм и абстракционизм, затем началась экспансия политических идей. Как к этому ни относись, но идеал бесклассового общества всего лишь отложен, а не отвергнут. А последняя революция, которую мы подарили миру, – это идея трансгуманизма, курс на бессмертие через практику тотальной заморозки. Только две страны пошли в эту сторону – мы и США, там фирма «Алькор», а у нас «Криорус». Пока эта затея выглядит комично, но движение набирает обороты, последняя знаменитость, которая отправила в будущее своё тело в виде куска льда в сосуде Дьюара, – знаменитый Артур Кларк. А толчок этой новации дал Николай Фёдоров, который в «Философии общего дела» призвал человечество к собиранию из атомов своих отцов. Нанотехнология способна решить эту эпохальную дерзость космиста. Но как только будет собран из песка первый бутерброд с сыром, цивилизация сменит вектор развития… Итак, смею предположить, наше призвание – сырьё в самом широком значении бытийного постава смыслов: пенька, нефть, газ, супрематизм, Дягилевские сезоны, система Станиславского, коммунизм, ключевая вода, трансгуманизм… и к этому надо относиться без лишней истерики.

Теги: Анатолий Королёв

Наталья Игнатенко. 

Аквамарин.
– Минск: Звязда, 2014. – 128 с. – 1100 экз.

Как два брата этикет изучали. – Минск: Звязда, 2013. – 64 с. – 2500 экз.

Как два брата спортсменами стали. – Минск: Звязда, 2014. – 80 с. – 2000 экз.

Разговор под звёздным небом. – Минск: Звязда, 2014. – 64 с. – 1600 экз.

Читая книги Натальи Игнатенко, поневоле задумываешься над тем, что сейчас мало обсуждается, а иногда и вовсе забыто. Каково предназначение литературы? Зачем писатель пишет, а читатель читает? Неужели первый стремится только удовлетворить своё премиальное тщеславие, а второй занять чем-то досуг? Анализируя современный издательско-литературный процесс, иногда приходишь к невесёлым выводам. Но пока есть такие писатели, как Наталья Игнатенко, всегда есть надежда, что эта грусть не останется неизбывной.