Чтение онлайн

Наш дом на чужбине случайной,

Где мирен изгнанника сон,

Как ветром, как морем, как тайной

Россией всегда окружен.

Хозяин звезд и ветра зычного,

И вьющихся дорог,

Бог – виноградарь, бог коричневый,

Смеющийся мой бог,

Позволь зарю в стакан мой выдавить,

Чтобы небесный хмель

Понес, умчал меня за тридевять

Синеющих земель.

Я возвращусь в усадьбу отчую

Средь клеверных полей;

Дом обойду, зерном попотчую

Знакомых голубей.

(Дни медленные, деревенские…

Ложится жаркий свет

На скатерть и под стулья венские

Решеткой на паркет.

Там в доме с радужной верандою,

С березой у дверей,

В халате старом проваландаю

Остаток жизни сей.

Но часто, ночью, гул бессонницы

Нахлынет на постель

Тряхнет, замрет, и снова тронется,

Как поезд сквозь метель.

И я тогда услышу: вспомни-ка

Рыдающий вагон

И счастье странного паломника,

Где счастье там, где он.

Он рад бывал, скитаясь по миру,

Озерам под луной,

Вокзалам громовым и номеру

В гостинице ночной.

О, как потянет вдруг на яркую

Чужбину, в дальний путь,

Как тяжело к окну прошаркаю,

Как захочу вернуть

Все то дрожащее, весеннее,

Что плакало во мне,

И – всякой яви совершеннее —

Сон о родной стране.)

Кто меня повезет

По ухабам домой

Мимо сизых болот

И струящихся нив?

Кто укажет кнутом,

Обернувшись ко мне,

Меж берез и рябин

Зеленеющий дом?

Кто откроет мне дверь?

Кто заплачет в сенях?

А теперь – вот теперь —

Есть ли там кто-нибудь,

(Кто почуял бы вдруг,

Что в далеком краю

Я брожу и пою,

Под луной, о былом?)

Не все ли равно мне, рабой ли, наемницей

Иль просто безумной тебя назовут?

Ты светишь… Взгляну – и мне счастье вспомниться.

Да, эти лучи не зайдут.

(Ты в страсти моей и в страданьях торжественных,

И в женском медлительном взгляде была.

В полях озаренных, холодных и девственных,

Цветком голубым ты цвела.

Ты осень водила по рощам заплаканным,

Весной целовала ресницы мои.

Ты в душных церквах повторяла за дьяконом

Слепые слова ектеньи.

Ты летом за нивой звенела зарницами;

В день зимний я в инее видел твой лик.

Ты ночью склонялась со мной над страницами

Властительных, песенных книг.)

Была ты и будешь. Таинственно создан я

Из леска и дымки твоих облаков.

Когда надо мною ночь плещется звездная,

Я слышу твой реющий зов.

Ты – в сердце, Россия. Ты – цель и подножие,

Ты – в ропоте крови, в смятенье мечты.

И мне ли плутать в этот век бездорожья?

Мне светишь по-прежнему ты.

(Ночь дана, чтоб думать и курить,

И сквозь дым с тобою говорить.

Хорошо… Пошаркивает мышь,

Много звезд в окне и много крыш.

Кость в груди нащупываю я:

Родина, вот эта кость – твоя.

Воздух твой, вошедший в грудь мою,

Я тебе стихами отдаю.

Синей ночью рдяная ладонь

Охраняла вербный твой огонь.

И тоскуют впадины ступней

По земле пронзительной твоей.

Так все тело – только образ твой,

И душа – как небо над Невой.

Покурю, и лягу, и засну,

И твою почувствую весну:

Угол дома, памятный дубок,

Граблями расчесанный песок.)

Бывают ночи: только лягу,

В Россию поплывет кровать;

И вот ведут меня к оврагу,

Ведут к оврагу убивать.

(Проснусь, и в темноте, со стула,

Где спички и часы лежат,

В глаза, как пристальное дуло,

Глядит горящий циферблат.

Закрыв руками грудь и шею, —

Вот-вот сейчас пальнет в меня —

Я взгляда отвести не смею

От круга тусклого огня.)

Оцепенелого сознанья

Коснется тиканье часов,

Благополучного изгнанья

Я снова чувствую покров.

Но сердце, как бы ты хотело,

Чтоб это вправду было так:

Россия, звезды, ночь расстрела

И весь в черемухе овраг.

Странствуя, ночуя у чужих,

Я гляжу на спутников моих,

Я ловлю их говор тусклый.

Роковых не требую примет:

Кто увидит родину, кто нет,

Кто уснет в земле нерусской.

(Если б знать. Ведь странникам даны

Только сны о родине, а сны

Ничего не переменят.

Что таить – случается и мне

Видеть сны счастливые: во сне

Я со станции в именье

Еду, не могу сидеть, стою

В тарантасе тряском, узнаю

Все толчки весенних рытвин,

Еду, с непокрытой головой,

Белый, что платок твой, и с душой

Слишком полной для молитвы.

Господи, я требую примет:

Кто увидит разницу, кто нет,

Кто уснет в земле нерусской.)

Если б знать. За годом валит год,

Даже тем, кто верует и ждет,

Даже мне бывает грустно.

Только сон утешит иногда.

Не на области и города,

Не на волости и села,

Вся Россия делится на сны,

Что несметным странникам даны

На чужбине, ночью долгой.

Отвяжись, я тебя умоляю!

Вечер страшен, гул жизни затих.

Я беспомощен. Я умираю

От слепых наплываний твоих.

Тот, кто отчизну покинул,

Волен выть на вершинах о ней,

Но теперь я спустился в долину

И теперь приближаться не смей.

Навсегда я готов затаиться

И без смены жить. Я готов,

Чтоб с тобой и во снах не сходиться,

Отказаться от всяческих снов;

(Обескровить тебя, искалечить,

Не касаться любимейших книг,

Променять на любое наречье

Все, что есть у меня, мой язык.

Но зато, о Россия, сквозь слезы,

Сквозь траву двух несметных могил,

Сквозь дрожащие пятна березы,

Сквозь все то, чем я смолоду жил,

Дорогими слепыми глазами

Не смотри на меня, пожалей,

Не ищи в этой угольной яме,

Не нащупывай жизни моей.

Ибо годы прошли и столетья,

И за горе, за муку, за стыд,

Поздно, поздно, никто не ответит,

И душа никому не простит.)

Нас раскидало, как в море льдины,

Расколошматило, но не разбив.

Культура русская всегда едина

И лишь испытывается на разрыв.

Куприн вернулся, чтоб умереть,

Как под обложкой вернулся Бунин,

Вам возвращаться и впредь, и впредь.

Хоть скройся в Мекку, хоть прыгни в Лену,

В кишках – Россия. Не выдрать! Шиш!

Невозвращенства в Россию нету.

Из сердца собственного не сбежишь.

С ней не расстаться, не развязаться.

Будь она проклята, по ней тоска

Вцепилась, будто репей рязанский,

В сукно парижского пиджака.

Но если в книгах родная пасмурь

И скрип до боли родной, в избе,

Такая книга – как русский паспорт,

Который выписан сам себе.