Чтение онлайн

совести — и успех этих приказаний был таков, как известно, что эгоизм живет и

доселе повсеместно в самом сыром и нетронутом виде. О нас уже и говорить

нечего. Несмотря на многовековые приказы быть чувствительными к страданиям

ближнего, найдется ли у нас пяток человек, которые возмутились бы ударами, падающими не на их собственную кожу? Единственную крепкую и надежную

узду на эгоизм выковывает человек сам на себя, как только доходит до высшего

понимания своих интересов. Немецкий автор напрасно соболезнует о жертвах, какие требуются теперь от каждой отдельной личности государством и

обществом, и напрасно старается защитить эту личность, проповедуя

всеотрицающий эгоизм: настоящий эгоизм будет всегда приносить добровольно

огромные жертвы тем силам, которые способствуют облагороживанию его

природы, а это именно и составляет задачу всякой цивилизации. Государство и

общество никакой другой цели, в сущности, и не имеют, кроме цели

способствовать превращению животного эгоизма личности в чуткий,

восприимчивый духовный инструмент, который сотрясается и приходит в

249

движение при всяком веянии насилия и безобразия, откуда бы они ни

приходили...»

Этот беглый, поверхностный очерк размышлений Белинского по поводу

книги Стирнера показывает, что последняя моральная его проповедь уже

основывалась на действии тех врожденных психических сил человека, которые

впоследствии были подробно исследованы и получили название

альтруистических. Белинский предупредил несколькими годами анализ

психологов, но, конечно, не мог дать его в надлежащей чистоте и определенности, что, вероятно, помешало и изложению его взглядов в печати, где от них не

находится никакого следа. Он уже боялся прямого, непосредственного

философствования и не хотел к нему возвращаться после своих старых опытов на

этом поприще [316].

В тесной связи с настроением Белинского находится уже его призыв,

обращенный к художественной русской литературе и беллетристике — принять за

конечную цель своих трудов служение общественным интересам, ходатайство за

низшие, обездоленные классы общества. Призыв находится в последней, предсмертной статье Белинского, написанной им по возвращении из-за границы и

напечатанной в «Современнике» 1848: «Взгляд на русскую литературу 1847

года». Обозрение это составляет как бы мост. перекинутый автором от своего

поколения к другому — новому, приближение которого Белинский чувствовал

уже и по задачам, какие стали возникать в умах. Не раз и в старое время

Белинский высказывал те же мысли — о необходимости ввода в литературу

мотивов общественного характера и значения как способа сообщить ей ту степень

дельности и серьезности, с помощью которых она может еще расширить

принадлежащую ей роль первостепенного агента культуры. Теперь критик уже

наклонен был требовать от литературы исключительного занятия предметами

социального значения и содержания и смотреть на них как на единственную ее

цель. Разница в постановке вопроса была туг немаловажная, и объясняется она, кроме всего другого, еще и состоянием умов, новыми реформаторскими

веяниями, обнаружившимися в обществе. Тогда именно крестьянский вопрос

пытался впервые выйти у нас на свет из тайных пожеланий и секретного

канцелярского его обсуждения: составлялись полуофициальные комитеты из

благонамеренных лиц, считавшихся сторонниками эмансипации, принимались и

поощрялись проекты лучшего разрешения вопроса, допускались, под

покровительством министерства имуществ, экономические исследования, обнаружившие несостоятельность обязательного труда и проч. Все это движение, как известно, продержалось недолго, обессиленное сначала тайным

противодействием потревоженных интересов, прикрывшихся знаменем

консерватизма, а затем окончательно смолкшее род вихрем 1848, налетевшим на

него с берегов Сены, который опустошал преимущественно у нас зачатки благих

предначертаний [317]. Но до этой непредвиденной катастрофы, казалось, наступила благоприятная минута указать, что все истинно великие литературы

древнего и нового мира никогда не имели других целей, кроме тех целей, какие

поставляет себе и общество в стремлениях к лучшему умственному и

материальному самоустройству. Это именно и сделал Белинский во «Взгляде на

250

литературу 1847 года», причем если из речи, которую повел он тогда, устранить

оценку произведений эпохи, не относящуюся прямо к вопросу, то речь эта может

быть названа предтечей и первообразом всех последующих речей в том же духе и

направлении, сказанных десять лет спустя, за исключением только одной черты

ее, резко отделяющей и Белинского и его эпоху от наступившего за ними

времени. Черта образовалась из особенного понимания самых условий искусства, хотя бы и с политической окраской.

С достоверностию можно сказать, что, когда Белинский писал свою статью, перед глазами его мелькали соображения отчасти и практического характера.

Изящная литература могла пособить, так сказать, родам давно ожидаемой

крестьянской реформы. Как ни упорно держались слухи о признанной

необходимости ее в официальных кругах, никто не говорил о ней прямо в печати.

Множество соображений мешали реформе спуститься на площадь и принять

единственный путь, ведущий к осуществлению ее,— путь всенародных толков.

Из этих мешающих соображений наиболее веское было следующее: ни одно

самое умеренное и сдержанное слово, ни одно самое хладнокровное и

бесстрастное исследование, которые захотели бы говорить о поводах к изменению

крепостничества,— этой коренной основы русской жизни,— не могли бы

обойтись без характеристики темных сторон, ею порожденных и оправдывающих

посягновения на ее существование и заведенные ею порядки. Избежать горькой

необходимости — осуждать прошлые времена и вместе сохранить в целости идею