Чтение онлайн

наконец, с ноября, известиям о Париже. Сведенные вместе и поставленные рядом

друг с другом данные эти представляют очень занимательную и довольно

пеструю картину. Относительно «Положения о крестьянах» и Тургенев пришел

наконец к заключению, что всякие выводы из него в эту эпоху оригинального

усвоения его народом были бы и преждевременны и ложны. Я получил от него, по лету, такое письмо:

«Село Спасское. 10 июля 1861.

Милый П. В., давно мне следовало отвечать на ваше письмо из Чирькова, но

я только что вернулся с охотничьей экспедиции, совершенной нами вместе с

Фетом,— экспедиции, которая, кроме ряда самых неприятно-комических

несчастий и неудач, не представила ничего замечательного. Я потерял собаку, зашиб себе ногу, ночью в карповском трактире чуть не умер,— одним словом, чепуха вышла несуразная, как говорит Фет. Теперь я снова под кровом спасского

дома и отдыхаю от всех этих треволнений,— следовательно, настало лучшее

время, чтоб перекинуться с вами двумя-тремя словами.

Но прежде всего — ни слова о крестьянском деле (хотя я очень вам

благодарен за доставленные подробности). Это дело растет, ширится, движется во

весь простор российской жизни, принимая формы большей частью безобразные.

И хотеть теперь сделать ему какой-нибудь путный resume — было бы безумием, даже предвидеть задолго ничего нельзя. Мы все окружены этими волнами, и они

несут нас. Пока можно только сказать, что здесь все тихо, волости учреждены, и

сельские старосты введены, а мужички поняли одно,— что их бить нельзя и что

барская власть вообще послаблена, вследствие чего должно «не забывать себя»; мелкопоместные дворяне вопят, а исправники стегают ежедневно, но понемногу.

Общая картина, при предстоящем худом урожае, не из самых красивых, но

бывают и хуже. На оброк крестьяне не идут и на новые свои власти смотрят

странными глазами... но в работниках пока нет недостатка, а это главное. Будем

выжидать дальнейшего.

Работа моя быстро подвигается к концу. Как бы я был рад показать ее вам и

послушать вашего суждения!.. Но как это сделать? Я хотел было послать вам

331

первую часть, но теперь, когда уже обе части почти готовы, мне не хочется

подвергать мою работу впечатлениям и суждениям вразбивку. Умудрюсь как-

нибудь послать вам всю штуку, о которой я, разумеется, в теперешнее время

совершенно не знаю, что сказать.

Ну-с, а как идет ваша женатая жизнь? Должно быть, отлично... Дай вам бог

всяких удовольствий побольше, начиная, разумеется, с удовольствия быть

родителем.

Нелепое мое дело с Толстым окончательно замерло, то есть мы

окончательно разошлись, но драться уже не будем [431]. То-то была чепуха! Но я

повторяю, что виноватым в ней был я. Когда-нибудь, на досуге, расскажу вам всю

эту ерунду, выражаясь слогом писателей «Современника».

От моей дочки письма приходят довольно аккуратно. Она в Швейцарии.

Как бы я желал выдать ее замуж [432] осенью или в первые зимние месяцы, чтобы

хотя к новому году прибыть в Петербург!

Прощайте, carissimo; жму вашу лапку и целую ручку вашей жены. Ваш И.

Т.».

* * *

Последние письма из Спасского относятся к 18 и 28 августа 1861 года. В

одном из них он извещает об окончании романа «Отцы и дети», 20 июля. Судя по

сведениям, какие имеем, роман писался почти около года, часто прерываясь, и

шел то ускоренными, то медленными шагами. Ему предстояли еще целые полгода

поправок, изменений, переговоров, пока он явился в печати и произвел то

впечатление, о котором еще будем говорить. Недаром, замечал сам автор, что он

работал над ним усердно, долго, добросовестно. Значительная доля труда и

таланта, положенная на его создание, только и могли упрочить ему тот громадный

успех и ту враждебность, какими он пользовался в свое время. Представляем

покамест последние письма из Спасского:

«Село Спасское 6. (18) августа 1861.

Мне давно следовало написать вам, дорогой П. В.,— но черт знает, как это

выходило: собирался беспрестанно, а пишу только теперь. Извините великодушно

и выслушайте снисходительно.

О моей глупости с Т. (Толстым) говорить не стану, она давно упала в Лету, оставив во мне ощущение стыда и конфуза, которое возобновляется всякий раз, как только воспоминание коснется всей этой нелепой проделки. Мимо!

Мой труд окончен наконец. 20 июля написал я блаженное последнее слово.

Работал я усердно, долго, добросовестно: вышла длинная вещь (листами двумя

печатными длиннее «Дворянского гнезда»). Цель я, кажется, поставил себе верно, а попал ли в нее — бог знает.

А отсюда выезжаю около 25-го, и, передавая рукопись Каткову, непременно

потребую, чтобы он дал вам ее прочесть (так как, вероятно, раньше ноября эта

вещь не явится [433]), а вы непременно напишите мне подробную критику в

332

Париж poste restante. Так как у меня будет черновая тетрадь, то мне можно будет

сделать нужные изменения и выслать их заблаговременно в Москву. Если вы не

скоро приедете в сей последний город, то я скажу Каткову, чтобы он велел

переписать и послать вам рукопись.

Провел я лето здесь порядочно; ни разу не болел, но охотился очень

несчастливо. Дела по крестьянскому вопросу (что касается до меня) остаются в

statu quo (в том же положении (лат.) до будущего года; надеюсь, однако, уломать

здешних крестьян на подписание уставной грамоты. До сих пор они очень

упорствуют и носятся с разными задними мыслями, которых, разумеется, не