Чтение онлайн

высказывают.

Читаю я мало, и то, что мне попадается из русских журналов, не очень

способно возбудить желание подобного упражнения. Совершился какой-то

наплыв бездарных и рьяных семинаров — и появилась новая, лающая и

рыкающая литература. Что из этого выйдет — неизвестно, но вот и мы попали в

старое поколение, не понимающее новых дел и новых слов. А «Век»-то, «Век»!

Хуже этого нашего журнала еще не бывало.

Вы еще успеете написать мне, если ответите тотчас, сюда: долго ли вы

думаете еще прожить в деревне и какие ваши планы на зиму? Мои же планы не от

меня зависят, а от того, когда и как выдам я свою дочь и выдам ли ее. Очень бы

хотелось хотя в январе вернуться в Питер.

Здесь я очень часто вижу Фета. Он, по-прежнему, очень хороший малый.

Впрочем, новых знакомств, как и новых чувств, новых намерений — нет. Мы уж

рады теперь, когда продолжаем безбедно.

Ну, прощайте, милый П. В. Когда увидимся — бог весть. А вы не

оставляйте меня своими письмами, на которые я буду отвечать исправно, по-

старому. Обнимаю вас — преданный вам И. Т.».

Через 10 дней получена была из Спасского коротенькая записка, которую

здесь прилагаем, несмотря на то, что она содержит похвальный отзыв об одной из

моих статеек, но биографическое ее значение от этого не уменьшается.

«Село Спасское, 28 августа 1861.

Милый П. В. Я не могу уехать из Спасского (это событие совершится

завтра), не отозвавшись хотя коротеньким словом на ваше дружелюбное письмо.

Мне очень жаль, что не увижу вас перед моим путешествием за границу; авось

свидимся в феврале, потому что я лишней минуты не пробуду в Париже. Моя

повесть будет вручена Каткову, с особенной инструкцией, а именно: по прибытии

вашем в Москву рукопись должна быть вручена вам, и вы, по прочтении, напишите мне в Париж подробное ваше мнение, с критикою того, что вы найдете

недостаточным; я сейчас же примусь за поправки, и к новому году все будет

давным-давно готово. Вы, я уверен, исполните мою просьбу с обычным вашим

благодушием и беспристрастием. А адрес мой пока: в Париж, poste restante.

Я вам из Парижа напишу в Москву на имя Маслова. Ну, будьте здоровы, вы

оба с вашей женою, которой я усердно кланяюсь,—и пусть долго продолжается

333

ваше счастливое и тихое житье. Да, кстати... Я прочел вашу статью о «двух

национальных школах» и нашел ее превосходной. И я уверен, что на нее обратили

бы гораздо больше внимания, если бы она явилась не в этой темной и глухой

дыре, называемой «Библиотека для чтения». По милости этой статьи я съезжу в

Бельгию. Ну, еще раз обнимаю вас. Преданный И. Т.».

В сентябре я сам был в Москве. Тургенев уже проехал в Петербург, а оттуда

в Париж. Все так и произошло, как он наметил и указал. Едва успел я дать знать о

моем прибытии в редакцию «Русского вестника», как из нее явился какой-то

молодой человек с рукописью, которую и оставил у меня, прося не задержать.

Зачем нужно было это предостережение, когда рукопись предназначалась к

печати еще в феврале будущего 1862 года, но оно объясняется опасением

редакции утерять капитальную вещь, приобретенную ею. С ней это случалось —

вспомним о «Фаусте» того же Тургенева. Исполняя предписание, я в два дня

проглотил роман, который мне показался грандиозным созданием, каким он

действительно и был. Помню, что меня поразила одна особенность в характере

Базарова: он относится с таким же холодным презрением к собственному своему

искреннему чувству, как к идеям и обществу, между которыми живет. Эта

монотонность, прямолинейность отрицания мешает в него вглядеться и

распознать его психическую основу. Кажется, я тотчас же и передал это

замечание автору романа, но в общем известии о получении отзыва моего не

видно, чтобы он дал ему какую-либо цену. То же самое было почти и со всеми

другими отзывами: Тургенев был доволен романом и не принимал в соображение

замечаний, которые могли бы изменить физиономию лиц или расстроить план

романа. Между тем при отъезде из Москвы он оставил еще у Маслова, для

передачи мне, записочку, в которой поручает взять обратно у Каткова согласие, данное им на разделение и напечатание его труда в двух или трех частях. «Я

скорее соглашусь,— говорил Тургенев,— чтобы он напечатал мою вещь в

нынешнем году, с обещанием выдать ее отдельной книжкой новым подписчикам.

Вообще поручаю себя и свое детище вам в совершенное распоряжение».

Необходимость личного объяснения с г. Катковым была очевидна. В одно

утро я собрался и явился у его дверей. М. Н. Катков принял меня очень

добродушно, но речь его была сдержанна. Он не восхищался романом, а

напротив, с первых же слов заметил: «Как не стыдно Тургеневу было спустить

флаг перед радикалом и отдать ему честь, как перед заслуженным воином».—

«Но, М. Н.,— возражал я,— этого не видно в романе, Базаров возбуждает там

ужас и отвращение».— «Это правда,— отвечал он,— но в ужас и отвращение

может рядиться и затаенное благоволение, а опытный глаз узнает птицу в этой

форме...»— «Неужели вы думаете, М. Н.,— воскликнул я,— что Тургенев

способен унизиться до апофеозы радикализму, до покровительства всякой

умственной и нравственной распущенности?..»—«Я этого не говорил,—отвечал г.

Катков горячо и, видимо, одушевляясь,— а выходит похоже на то. Подумайте

только, молодец этот, Базаров, господствует безусловно надо всеми и нигде не

встречает себе никакого дельного отпора. Даже и смерть его есть еще торжество, венец, коронующий эту достославную жизнь, и это, хотя и случайное, но все-таки

334

самопожертвование. Далее идти нельзя!»—«Но, М. Н.,—замечал я,—в

художественном отношении никогда не следует выставлять врагов своих в

неприглядном виде, а, напротив, рисовать их с лучших сторон».— «Прекрасно-с,