Чтение онлайн

от своих убеждений.

Берлин, 5 января 1885 г.

340

Художник и простой человек

Из воспоминаний об А.Ф. Писемском

I

Зиму 1849/50 года мне пришлось прожить в одном из губернских городов

нашего Поволжья. Время было довольно неопределенное. Только что прогремела

революция 1848 года в Париже, подымая за собой народные массы в большей

части европейских столиц — в Берлине, Вене, Неаполе и др. и неожиданно

обнаруживая, как много существовало в них, под покровом обманчивой тишины и

внешнего благочиния, недовольства порядками жизни и политических страстей.

Ничего подобного у нас не встречалось. Наша тишина была неподдельная, испытанная. Начиная с богатейшего земельного собственника и через весь ряд

именитого и заурядного чиновничества до последнего торгаша на улице, все в

один голос гордились и радовались тому, что политические бури и ураганы

никогда не досягают и никогда не достигнут, по всем вероятностям, наших

пределов. Нашлись, однако же, мудрецы, которым было мало этого. Относя

спокойствие государства и общества к действию одного крепостного права, которое они поэтому и возвели в непререкаемый догмат русской жизни, мудрецы

еще думали, что к выражениям народного патриотического настроения должно

относиться дружелюбно, но действовать так, как будто его вовсе и не

оказывалось. Ведь нельзя же, говорили они, полагать, что волны европейских

событий никогда не докатятся до нас и не подроют где-нибудь втихомолку основ, на которых построена наша жизнь. Правильно понятый патриотизм обязан искать

таких опасных подземных течений и благодарить тех, которые их открывают.

341

Результаты теории известны. Кроме всего прочего, явились подозрительные

отношения к науке, враждебное настроение против утопистов, идеалистов, ученых, расплодившихся без меры и без ведома правительства под сению

университетов. Цензура печати наравне с цензурой нравов и убеждений отданы

были на произвол всем «ведомствам» и всем частным лицам, которые

обнаружили бы к ней охоту и способности [442].

Так продолжалось до конца Крымской кампании, когда возникло движение, возвестившее наступление нового общественного периода. В этот грозный

промежуток времени замолкли и так называемые деятели сороковых годов. Почти

все они состояли еще налицо и находились в цветущей поре сил; но у них

отобраны были, впредь до дальнейших распоряжений, их научные основы и

предложено заменить их покамест другими, поправленными согласно

требованиям эпохи. Образовалась умственная пустота в общественной жизни, прерываемая обычным появлением журналов, со страниц которых несся какой-то

смутный говор, ряд мнений и положений, словно переряженных или нарочно

искалеченных для того, чтобы они не походили на дельные мнения и положения и

не могли ввести читателей в искушение остановиться на них и посвятить им свое

внимание.

В эту пору перерыва умственной жизни общества послышались голоса из

органа М. П. Погодина и славянофилов, «Москвитянина», которые, при

господствовавшем молчании, показались знамением времени, как бы

указывавшим на скорое появление новых сил и литературных задач. Вокруг

журнала, и, кажется, без особенных стараний редактора, образовалась группа

молодых писателей, имевшая своих критиков, этнографов, философов,

беллетристов и драматургов, которую петербургские их собраты приняли

спервоначала за отрождение славянофильства, благодаря тому, что группа

выказывала если не враждебность, то полное равнодушие к предшествующей

публицистической деятельности западного кружка и искала других основ для

развития, чем он. Писатели, составлявшие группу, обратились за источниками

художественных вдохновений и за устройством своего созерцания к верованиям и

бытовым привычкам народных масс. Не мудрено, что эти новые народолюбцы

подали повод к недоразумениям; дороги, ими открываемые, близко шли около

тропинок, пробитых прежде того славянофилами. Смешать их с последними было

очень легко по общности вопросов, затрогиваемых обоими; но существовала

большая разница в их способах понимать народную культуру и относиться к ней.

Члены нового кружка, почти все без исключения, обладали значительным

критическим чутьем, и это помогало им различать несостоятельность некоторых

сторон русской жизни, хотя бы и выращенных веками и носящих на себе печать

самой почтен-ной древности. Исконные славянофилы постоянно избегали всех

таких разоблачений. Другое отличие школы от ее первообразов заключалось в

убеждении, что указания западной науки должны еще способствовать к

очищению и к укреплению русской народности на ее родной почве,— положение, неохотно допускаемое коренными славянофилами, которые видели в нем признак

скрытного отщепенства. Обе партии связывались только одним общим чувством

нерасположения к отрицанию важности народного быта, к абстрактному

342

философствованию в области критики и публицистики, чем, по их мнению, отличался весь прошлый петербургский литературный период. Но и тут

существовали еще между ними значительные оттенки в мнениях. Так,

озлобленные выходки тогдашнего «Москвитянина» против петербургских

либералов, которых уже вовсе и не было, далеко не выражали всех взглядов и

убеждений молодых сотрудников журнала; но редактор, кажется, с ними никогда

и не справлялся для подобных заявлений. Как бы то ни было, московский кружок

новых деятелей составлял замечательное явление даже и по количеству весьма

талантливых людей, к нему пристроившихся. Он числил в своих рядах, между