Чтение онлайн

другими менее известными именами, еще А. Григорьева, Т. Филиппова,

Эдельсона, Алмазова, А. Потехина, наконец А. Н. Островского и А. Ф.

Писемского [443]. На последнем мы и остановимся.

Хорошо помню впечатление, произведенное на меня, в глуши

провинциального города, — который если и занимался политикой и литературой, то единственно сплетнической их историей,— первыми рассказами Писемского

«Тюфяк» (1850) и «Брак по страсти» (1851) в «Москвитянине». Какой веселостью, каким обилием комических мотивов они отличались и притом без претензий на

какой-либо скороспелый вывод из уморительных типов и характеров, этими

рассказами выводимых. Тут била прямо в глаза русская мещанская жизнь, вышедшая на божий свет, торжествующая и как бы гордящаяся своей открытой

дикостью, своим самостоятельным безобразием. Комизм этих картин возникал не

из сличения их с каким-либо учением или идеалом, а из того чувства довольства

собой, какое обнаруживали все нелепые их герои в среде бессмыслиц и

невероятной распущенности. Смех, вызываемый рассказами Писемского, не

походил на смех, возбуждаемый произведениями Гоголя, хотя, как видно из

автобиографии нашего автора, именно от Гоголя и отродился. Смех Писемского

ни на что не намекал, кроме забавной пошлости выводимых субъектов, и

чувствовать в нем что-либо похожее на «затаенные слезы» не представлялось

никакой возможности. Наоборот, это была веселость, так сказать, чисто

физиологического свойства, то есть самая редкая у новейших писателей, та, которой отличаются, например, древние комедии римлян, средневековские фарсы

и наши простонародные переделки разных площадных шуток [444].

Некоторые из мыслящих людей эпохи долго даже и не могли примириться с

этой веселостью; им все казалось, что восторги перед голым комизмом

изображений однородны с восторгами толпы на площади, когда ей показывают

балаганного петрушку с горбом на спине и другими физическими уродливостями.

Так, весьма требовательный и весьма зоркий литературный критик, В. П. Боткин, говорил еще несколько позднее, что он не может сочувствовать писателю, который, при несомненном таланте, не обнаруживает никаких принципов и не

кладет никакой мысли в основу своих произведений. Вскоре, однако ж, упреки

эти умолкли и уступили место другим, противуположного характера. Писемский

нажил себе таки в Петербурге тенденцию; а строгий его ценитель пришел в

недоумение, когда наступило у нас полное господство обличительной

литературы, породившее множество произведений весьма грубого облика, хотя и

задуманных иногда с очень благонамеренными целями и задачами.

343

Когда я вернулся в Петербург в конце 1851 года, там уже говорили о том, что Писемский приобретен редакциями петербургских журналов в участники и

сотрудники. Это было только наполовину правда, но все-таки составляло

интересную новинку. В то время всеобщего затишья и отсутствия общественных

интересов всякая мелочь и рябь на поверхности литературы обращали на себя

внимание. Писемский давно уже питал намерение бросить службу, на которой

состоял в Костроме,— асессором губернского правления. Успех его рассказов

заставил его подумать о более широкой арене деятельности и о переселении в

которую-либо из наших столиц. Все симпатии его были на стороне Москвы, где

началась его литературная карьера и где он имел много друзей; но практический

его ум подсказал ему мысль, что в Москве приобретается почетное имя, но только

в Петербурге завоевывается твердое общественное положение. Писемский завязал

отношения с одним из редакторов «Современника», И. И. Панаевым, и послал в

журнал свой роман «Богатый жених» (1851). Можно пожалеть, что письма этого

нового сотрудника журнала к Панаеву остались не опубликованными:

корреспондент, помнится, сообщал в них сведения о вкусах провинциальной

публики и о том, чего она искала в то время и какие статьи останавливали ее

внимание. Ныне это было бы любопытным этнографическим документом [445].

Между прочим, в Петербурге уже давно поджидали Писемского, но

осторожный автор «Тюфяка» явился на берегах Невы только в 1853 году [446], и

появлению этому еще предшествовало заметное изменение в отношениях

«Современника» к новому московскому кружку, собравшемуся под знаменем

«Москвитянина».

Факт этот имеет некоторого рода значение как в биографии Писемского, так

и в биографии другого деятеля, А. Н, Островского. Надо сказать, что оба главные

органа петербургской журналистики, «Отечественные записки» и «Современник», старательно поддерживали, после смерти Белинского, полемику с славянофилами, не давая совершенно погаснуть огоньку, который некогда освещал так ярко

положение литературных партий и помогал скрытному обмену политических

идей между ними. Известно, что Белинский к концу своего поприща склонялся

признать разумность некоторых положений своих противников, но продолжатели

его не хотели и слышать о каких-либо уступках. По-своему они были правы. При

том гнете, который лежал на печати, единственная возможность заявить себя

бодрым еще и действующим организмом заключалась для журналистики в

возобновлении старой литературной полемики.

К подобному же заключению приведена была и партия славянофилов.

Борьба снова завязалась, но теперь она походила уже на струю той сказочной

живой воды, которая имела силу воскрешать мертвецов, ею окропленных; сражались уже не живые люди, а мертвецы, что доказывалось их оружием: повторением старых, некогда столь новых и ярких тем, подогретыми останками

прежней бойкой речи, намеками на давние смелые и теперь обветшавшие

положения и проч.

Наиболее свежим и живым бойцом, выставленным Москвою, оказался Ап.

Григорьев, замечательный критик эпохи; но это был славянофил не очень чистой

крови. Артистическая его натура часто не выдерживала аскетической

344

принужденности, налагаемой школою, и его видели не раз в рядах поклонников

перед западными идеями и учреждениями. К тому же дипломатическая сноровка, довольно сильно развитая в обоих лагерях, была совершенно чужда этому