Чтение онлайн

превосходная комедия, которой суждено еще долго волновать со сцены зрителей, как это делает она теперь при всяком представлении.

Здесь кстати поместить некоторые подробности, с нею связанные: основа ее

не была выдумана художником. Писемский встретился с подобным

происшествием в 1848 году, будучи еще чиновником особых поручений при

360

костромском губернаторе. Он имел в руках подлинное дело точно такого же

содержания и в качестве следователя, командированного губернатором, принимал

участие в его разборе сам. Комедия писалась им летом на даче, близ Петербурга, и случилось, что однажды автор ее встретился на прогулке с актером

Мартыновым. Он зазвал его к себе в дом и прочел ему первые три действия ее, тогда написанные. Знаменитый артист пришел в восторг от них и изумил

Писемского, выразив намерение взять роль мужа, когда пьеса поступит на сцену.

Тогда еще никто не мог угадать в Мартынове призвания на драматические роли, и

Писемский выразил свое сомнение; но великий комик настоятельно требовал

предоставления ему роли Анания. Кажется, этого не случилось, и Мартынову

суждено было показать в других и менее значительных ролях присутствие в себе

патетического элемента, которым обладает всякий истинный комик. В

заключение Мартынов спросил: «А как ты намерен окончить пьесу?» Писемский

отвечал: «По моему плану, Ананий должен сделаться атаманом разбойничьей

шайки и, явившись в деревню, убить бурмистра».— «Нет, это нехорошо,—

возразил Мартынов,— ты заставь его лучше вернуться с повинной головой и всех

простить». Писемский был поражен верностью этой мысли и буквально

последовал ей. Так хорошо угадал знаменитый артист сущность пьесы, прозрев

законный, необходимый исход ее чутьем истины, присущим всякому истинному

таланту [466].

III

Переехав в Москву, Писемский скоро приобрел качества, отличающие

большинство ее обитателей, то есть наклонность к домовитости, с одной стороны, и к скептицизму по отношению к петербургским мнениям вообще — с другой.

Правда, скептицизм последнего рода сказывался у Писемского и прежде, как

видели, но журнальная буря, выдержанная им в Петербурге, еще укрепила его.

Петербургская неудача наложила печать на весь строй его мыслей, на добрую

часть всей последующей его деятельности. С нее именно начинается то

памфлетическое направление, которое принял Писемский в позднейших своих

произведениях. Оно составило господствующую ноту его творчества, за

исключением, впрочем, двух произведений: романа «Люди сороковых годов»

(1869) и другого, предсмертного, так сказать, романа «Масоны» (1880), которые

от него совершенно свободны благодаря близкому личному знакомству автора с

живыми типами, в них изображенными. Памфлетическое отношение к сюжетам

до того овладело Писемским, что прокралось и в картины отживших порядков, им

созданные (трагедия «Самоуправцы», 1867, и «Бывые соколы», 1868), так же

точно, как в изображения из современных нравов. Цели и приемы литературного

памфлета всегда и везде одинаковы. Они состоят в том, чтобы довести лицо или

событие до высшей степени безобразия, какое для них только мыслимо, а все

недостающее им до этой позорной апофеозы изобрести более или менее искусно и

правдоподобно. На это дело потрачено было Писемским много таланта, юмора и

энергии. Комедия его «Ваал», например,— шедевр этого рода произведений,—

рисует уже оргию современного хищничества начистоту, почти без литературного

361

прикрытия, с грубостью народного фарса, называющего все предметы по их

именам [467]. Но памфлетический образ обработки сюжетов имеет один большой

недостаток: он устраняет труд созидания характеров и довольствуется одним

выпуклым изображением их главного порока, предоставляя на основании этого

документа дорисовывать самые типы воображению читателя. Вместе с тем он

увольняет автора и от обязанности раскрывать психические побуждения лиц и

заботиться о логическом ходе пьесы: все это становится ненужным, когда успех

или влияние произведения зависят только от яркости красок, употребленных на

обличение того или другого безобразия. Раз памфлетическое создание вырвало у

своих читателей слово негодования и отвращения к изображаемому предмету, которого добивалось и которое оно же им и подсказало, дело его кончено: оно

устраняется как вещь, выслужившая свой срок и получившая свою награду. От

него ничего не остается, как от обвинительной прокурорской речи после

судейского приговора. Не то бывает с дельной художественной сатирой. Процесс

ее развития всегда столь же важен, как и ее тема, потому что затрогивает на пути

своем основы и духовное настроение общества, а для этого требуется соединение

в одних руках большого творческого таланта, политического развития и

понимания социальных нужд времени. Такая сатира редко останавливается на

очевидных, зияющих ранах общества, предоставляя целение их докторам и

советчикам, которые стекутся к пациенту со всех сторон по первому призыву; она

преимущественно подвергает диагнозу своему скрытные болезни века, с

которыми люди до того сжились, что считают их даже необходимыми условиями

своего существования. Ссылки ее на живые примеры и личности далеко не

походят на фотографические карточки с подсудимых, какие прилагаются к

важным следствиям, а имеют в виду представить наглядные доказательства силы

и объема тайного и общественного недуга. Художественная сатира, предостерегая

от него своих современников, готовит вместе с тем потомству драгоценный

исторический документ для будущего определения нравственного и

физиологического положения целой эпохи.