Чтение онлайн

в безграничное пользование, и там происходили оргии высылок, взяток и проч.), почти что тронулись. Этот господин трепетал за каждый час существования...

Но будет о нем. В это время Ланская, по первому мужу Пушкина, делами

которой по дружбе к семейству занимался брат Иван, пришла к мысли издать

вновь сочинения Пушкина, имевшие только одно издание, 1837 года [493]. 0на

обратилась ко мне за советом и прислала на дом к нам два сундука его бумаг. При

первом взгляде на бумаги я увидал, какие сокровища еще в них таятся, но мысль о

принятии на себя труда издания мне тогда и в голову не приходила. Я только

сообщил Ланской план, по которому, казалось мне, должно быть предпринято

издание.

Зима 1850—1851 годов в провинции. С началом весны я отправился в

деревню и, благодаря крайне печальному состоянию наших дел, пробыл в

Чирькове и Симбирске не только лето, но и осень и всю зиму 1850—1851 годов, отвечая, как умел, на нужды и возникавшие отовсюду претензии кредиторов

наших.

В Симбирске произошел тоже переворот, и общество было на ножах. Новый

губернатор, князь Черкасский, явился с претензиями искоренять

злоупотребления, взяточничество, крайнее крепостничество и тотчас же очутился

во вражде с предводителем, коварным, мелким и злым человеком, за которым

стояла огромная партия грубых помещиков, льстимая им; к ним присоединились

старые, уже успокоившиеся греховодники из председателей палат и новые, еще

добивавшиеся устроить себе почетный покой, пограбивши умненько и осторожно

кого и что можно. Катавасия шла порядочная. и главным орудием интриги против

губернатора, как и следовало, был остзеец-прокурор из правоведов,

обнаруживший всю энергию, свойственную немцу, в ненависти и преследовании

человека, мешавшего тихой и благополучной карьере для приличного

мошенничества. На беду Черкасский был фантаст, но он оставил по себе добрую

память одним желанием внести свет в эту клоаку, а потом созданием спуска

шоссейного к Волге, существующего и теперь. Как водится у реформаторов, удачных и неудачных, Черкасский привез с собою на службу молодых людей—

М. О. Трубникова, Н. Самарина, а в городе сблизился с партией либералов, то

есть, собственно, с домом Татаринова Александра, Языковых и проч. Весь

373

либерализм кружка этого состоял, однако ж, в том, что глава его, Татаринов, носил бороду, заставлял молодых людей вокруг себя насильно читать скучнейшие

книги вроде «Политической экономии» Смита, Сея, Бастиа, которые

окончательно сбили их с толку, сопротивлялся попыткам безотчетного

управления деньгами и делами дворянства со стороны предводителя, презирал

чиновников, ненавидел молодцов, плохо образованных и литературой не

занимающихся, да скучал страшно, до апатии, самозабвения и сумасшествия.

В это же время прогремел и манифест о войне с венгерцами за Австрию

[494]. Никогда еще, может быть, не был принимаем так холодно манифест о войне

у нас, как этот. Даже самое забитое и глубоко житейское отношение ко всему

происходящему на свете не могло воздержаться от сомнения в пользе и славе

этого пособия Австрии, а народ предчувствовал тут наборы рекрутские, не более.

Даже рассчитанное на эффект восклицание манифеста «да не будет так!»

обратилось в поговорку, порядком двусмысленную. Позднее гвардейский штаб-

доктор Шеринг (фанатический гомеопат, между прочим) рассказывал мне, что

сам слышал, как великий князь Михаил Павлович, не одобрявший войны, произнес во всеуслышание пророческие слова: «Мы впутались в чужое дело,—

теперь нам надо ждать гостей уже к себе». Начало выступления войск к театру

действий могло бы открыть глаза на то бедственное положение армии нашей, в

которое ее поставили грабежи и бессилие администрации, но смотреть никто не

хотел. На пути из западных губерний войско, на первых переходах, оставило за

собою целые полки отсталых, ослабелых и обессиленных. Ужаснувшийся

государь послал генерал-адъютанта Н. М. Ефимовича подбирать и формировать

этих воинов, а вместе с тем и узнать причины такого бедствия... Ефимович (как

сам говорил) только намекнул ему, ибо развивать мысль не предстояло

надобности, что на стоянках у разоренных помещиков и бедствующих крестьян

Литвы и Белоруссии солдаты, кроме пустых щей, и то не всегда, ничего не ели.

Когда нужно было тронуться в путь с ранцами и ружьями на плечах, половина из

них попадали, как дети.

Возвращаюсь к Симбирску. Здесь, когда в соборе, после архиерейского

служения, протодиакон густейшим басом сам читал манифест, то в самом

высоком месте его, в известном и вышеупомянутом «да не будег так!» — возле

меня послышался громадный зевок, испущенный каким-то высоким и седым

мужиком. Откуда ни возьмись подлетел к нему полицеймейстер, и между ними

возник следующий, чисто этнографический разговор полушепотом; «Что ты, обезумел, что ли?» — «А что?» — «Да разве не слышишь: царский манифест

читают, а ты рог дерешь?»— «Ой ли! А ведь я думал, что все еще обедня идет!»

Проведя зиму почти безвыходно в доме умной К. и перекрещивающимися

интригами и клеветами городских партий, весной я посетил деревню Татаринова, проехал к Аксакову и по возвращении в деревню принимал Пфеллер с дочерью и

компаньонкой. В это время решено было между нами переселение части

чирьковских крестьян в Васильевское. Дела не распутывались; хотя доход с

имения и поступал к нам прямо в руки, но требования, запущенные прежде, уносили его, почти ничего не оставляя. Время было тяжелое. От братьев из

Петербурга получено известие, что конная гвардия выступила в поход

374

венгерский, причем брат Иван сделан командиром сводных эскадронов

гвардейской кирасирской бригады, оставшихся в городе; во-вторых, что он