Чтение онлайн

политико-экономических тем, как ни горячи были между ними споры по

частностям и способам приложения новых полученных идей, весь кружок

сходился, однако же, безусловно в некоторых началах: он одинаково принимал

нравственный элемент исходной точкой всякой деятельности, жизненной и

литературной, одинаково признавал важность эстетических требований от себя и

от произведений мысли и фантазии, и никто в нем не помышлял о том, чтоб

можно было обойтись, например, без искусства, поэзии и творчества вообще как в

жизни, так и при политическом воспитании людей. Кстати заметить, что в виду

частых споров между друзьями было выражено позднее в литературе нашей

подозрение, что самый круг делился еще на баричей, потешавшихся только

идеями, и на демократические натуры, которые принимали горячо к сердцу все

философские положения и делали их задачами своей жизни [160]. Мнение это

может быть отнесено к числу догадок, которыми удобно отстраняются

затруднения точного определения явлений. В круге, о котором идет дело, не

всегда только «баричи» старались уйти от строгих заключений и выводов, какие

необходимо истекают из теоретических положений, и не всегда только

«демократы» понимали яснее своих товарищей сущность начал и старательнее их

доискивались последнего слова философских проблем. Очень часто роли

менялись, и врагами увлечений и защитниками крайних мнений делались не те

лица, от которых всего вернее было ожидать подобных заявлений, что можно

было бы подтвердить многочисленными примерами. Дело в том, что

отличительную черту всего круга надо искать в другом месте и прежде всего в

пыле его философского одушевления, который не только уничтожил разницу

общественного положения лиц, но и разницу их воспитаний, привычек мысли, 151

бессознательных влечений и предрасположений, превратив весь круг в общину

мыслителей, подчиняющих свои вкусы и страсти признанным и обсужденным

началам. Темпераменты в нем, конечно, не сглаживались, психические и

философские отличия людей проявлялись свободно, большая или меньшая

энергия в понимании и в выражении мысли существовали на просторе, но все эти

силы шли во след и на служение идее, господствовавшей в данную минуту, которая роднила и связывала членов круга в одно неразрывное целое и, если

можно так выразиться, сияла одинаково на всех лицах. Бывали в недрах круга и

упорные разногласия,— ожесточенная борьба не раз потрясала его до основания, как мы уже говорили и увидим еще далее, но междуусобия эти происходили

исключительно по поводу прав того или другого начала на господство в круге, по

поводу водворения той или другой философской или политической схемы в умах

и упрочения за ней прав на сочувствие и повиновение. Других побуждений и

другого дела круг этот не знал. Так шло до 1845 года, когда под тяжестию

собственной своей слишком абстрактной задачи и под напором новых

общественных и социальных вопросов круг стал распадаться и распался

окончательно к 1848 году, оставив после себя воспоминания, которые еще не раз, думаем, будут обращать на себя внимание мыслящих русских людей.

XVI

Осенью 1843 года, проездом через Москву, я познакомился с Герценом (а

также с Т. Н. Грановским и со всем кругом московских друзей Белинского), которого знал доселе только понаслышке[161]. Я еще застал ученое и, так сказать, междусословное торжество, происходившее в Москве по случаю первых

публичных лекций Грановского, собравшего около себя не только людей науки, все литературные партии и обычных восторженных своих слушателей —

молодежь университета, но и весь образованный класс города — от стариков, 152

только что покинувших ломберные столы, до девиц, еще не отдохнувших после

подвигов на паркете, и от губернаторских чиновников до неслужащих дворян.

Единодушие в приветствии симпатичного профессора со стороны всех этих лиц, разделенных между собою всем родом своей жизни, своих занятий и целей, считалось тогда очень знаменательным фактом, и, действительно, факт имел

некоторое значение, обнаружив, что для массы публики существуют еще и другие

предметы уважения, кроме тех, которые издавна указаны ей общим голосом или

официально. С такой точки зрения публичные лекции Грановского, пожалуй, могли считаться и политическим событием, хотя сам знаменитый профессор, посвятивший свои чтения сжатым, но выразительным очеркам нескольких

исторических лиц, постоянно держался с тактом и достоинством, никогда его не

покидавшими, на той узкой полосе, которая отведена была ему для преподавания.

Он сделал из нее цветущий оазис науки, какой только мог. В мастерских его

руках эта узкая полоса исследования получила довольно большие размеры, и на

ней открылась возможность делать опыт приложения науки к жизни, морали и

идеям времени. Лекции профессора особенно отличались тем, что давали

чувствовать умный распорядок в сбережении мест, еще не доступных свободному

исследованию. На этом-то замиренном, нейтральном клочке твердой земли под

собой, им же и созданном и обработанном, Грановский чувствовал себя хозяином; он говорил все, что нужно и можно было сказать от имени науки, и рисовал все, чего еще нельзя было сказать в простой форме мысли. Большинство слушателей

понимало его хорошо. Так поняло оно и лекцию о Карле Великом, на которую и я

попал [162]. Образ восстановителя цивилизации в Европе был в одно время и

художественным произведением мастерской кисти, подкрепленной громадною

переработанной начитанностью, и указанием на настоящую роль всякого

могущества и величества на земле. Когда в заключение своих лекций профессор

обратился прямо от себя к публике, напоминая ей, какой необъятный долг

благодарности лежит на нас по отношению к Европе, от которой мы даром