Чтение онлайн

молча плыть за ними, не спрашивая, куда несет его ветер. Все люди, мало-

мальски пробужденные к мысли, принялись около этого времени искать, с жаром

и алчностию голодных умов, основ для сознательного разумного существования

на Руси. Само собою разумеется, что с первых же шагов они приведены были к

необходимости, прежде всего, добраться до внутреннего, смысла русской

истории, до ясных воззрений на старые учреждения, управлявшие некогда

политическою и домашнею жизнию парода и до правильного понимания новых

учреждений, заменивших прежде бывшие Только с помощью убеждений,

приобретенных таким анализом и можно было составить себе представление о

месте, которое мы занимаем в среде европейских народов, и о способах

самовоспитания и самоопределения, которые должны быть выбраны нами для

того, чтобы это место сделать во всех отношениях почетным. Все зашевелилось: искания пошли, как известно, с двух противоположных точек, и рано или поздно

должны были привести исследователей в столкновение. Шум первых их сшибок и

составил содержание всей эпохи нашего развития, которая обозначается общим

именем — эпохи сороковых годов.

Люди этой эпохи не раз уже обзывались, даже и при их жизни, пустыми

идеалистами, неспособными вывесть за собой ни малейшей реформы, изменить в

чем-либо окружавшего их строя жизни. Замечательно, что идеалисты сороковых

годов сами почти соглашались с своими судьями и постоянно твердили, даже и

печатно, что поколению их, как переходному, суждено только приготовить

материалы для реформ и изменений. О доброкачественности и пригодности этих

материалов только и шел у них весь спор. А что спор был не совсем бесплоден,—

это доказывается семенами развития, которые он заложил, просочив все слои

тогдашнего образованного общества, и которые вышли на свет, даже и после

систематического искоренения их в 1848 году, еще полными силы и жизни в двух

великих реформах настоящего царствования. Никто, полагаем, не станет

опровергать, что начала русской народной культуры, заметные в крестьянской

реформе, и начала европейского права, открывающиеся в судебной,—

приготовлены были издалека тем самым спором, о котором говорим [166]. Можно

155

пожелать и всем нынешним предметам споров такой же завидной исторической

участи.

XVII

Одним из важных борцов в плодотворном диспуте, завязавшемся тогда на

Руси, был Герцен. Признаться сказать, меня ошеломил и озадачил на первых

порах знакомства этот необычайно подвижной ум, переходивший с неистощимым

остроумием, блеском и непонятной быстротой от предмета к предмету, умевший

схватить и в складе чужой речи, и в простом случае из текущей жизни, и в любой

отвлеченной идее ту яркую черту, которая дает им физиономию и живое

выражение. Способность к поминутным неожиданным сближениям разнородных

предметов, которая питалась, во-первых, тонкой наблюдательностью, а во-

вторых, и весьма значительным капиталом энциклопедических сведений, была

развита у Герцена в необычайной степени,— так развита, что под конец даже

утомляла слушателя. Неугасающий фейерверк его речи, неистощимость фантазии

и изобретения, какая-то безоглядная расточительность ума приводили постоянно

в изумление его собеседников. После всегда горячей, но и всегда строгой, последовательной речи Белинского скользящее, беспрестанно перерождающееся, часто парадоксальное, раздражающее, но постоянно умное слово Герцена

требовало уже от собеседников, кроме напряженного внимания, еще и

необходимости быть всегда наготове и вооруженным для ответа. Зато уже

никакая пошлость или вялость мысли не могли выдержать и полчаса сношений с

Герценом, а претензия, напыщенность, педантическая важность просто бежали от

него или таяли перед ним, как воск перед огнем. Я знавал людей,

преимущественно из так называемых серьезных и дельных, которые не выносили

присутствия Герцена. Зато были и люди, даже между иностранцами, в эпоху его

156

заграничной жизни, для которых он скоро делался не только предметом

удивления, но страстных и слепых привязанностей.

Почти такие же результаты постоянно имела и его литературная,

публицистическая деятельность. Качества первоклассного русского писателя и

мыслителя Герцен обнаружил очень рано, с первого появления своего на арену

света, и сохранил их в течение всей жизни, даже и тогда, когда заблуждался.

Вообще говоря, мало встречается на свете людей, которые бы умели сберегать, подобно ему, право на внимание, уважение и изучение в то же самое время, когда

он отдавался какому-либо увлечению. Ошибки и заблуждения его носили еще на

себе печать мысли, от которой нельзя было отделаться одним только презрением

или отрицанием ее. Этой стороной своей деятельности он походил на Белинского, но Белинский, постоянно витавший в области идей, не имел вовсе способности

угадывать характера людей при встрече с ними и не обладал злым юмором

психолога и наблюдателя жизни. Герцен, наоборот, как будто родился с

критическими наклонностями ума, с качествами обличителя и преследователя

темных сторон существования. Это обнаружилось у него с самых ранних пор, еще

с московского периода его жизни, о котором говорим. И тогда Герцен был умом в

высшей степени непокорным и неуживчивым, с врожденным, органическим

отвращением ко всему, что являлось в виде какого-либо установленного правила, освященного общим молчанием, о какой-либо непроверенной истине. В таких

случаях хищнические, так сказать, способности его ума поднимались целиком и

выходили наружу, поражая своей едкостью, изворотливостью и находчивостью.

Он жил в Москве на Сивцевом-Вражке еще неведомым для публики лицом, но