Чтение онлайн

Особой популярностью пользовался роман Сервантеса у романтиков. Купер и Лонгфелло, Готорн и Мелвилл, Эмерсон и Торо не прошли мимо наследия великого испанского писателя. Особенно близки сервантесовские мотивы были молодому Вашингтону Ирвингу.

Хотя упоминания о Дон Кихоте встречаются уже в первом юмористическом произведении Ирвинга – очерках «Салмаганди» (1807), написанных совместно с Дж. Полдингом, подлинно художественное восприятие наследия Сервантеса видим мы в сатирической «Истории Нью-Йорка» Ирвинга, появившейся в 1809 г.

Ирвинг не пошел по пути Брекенриджа, по пути создания американской аналогии «Дон Кихота». В «Истории Нью-Йорка» он романтически поэтизировал американскую старину, когда Нью-Йорк был еще голландской колонией и назывался Новым Амстердамом.

В своей героикомической хронике о первоначальной истории Нью-Йорка Ирвинг пародирует рационалистические традиции классицизма. Семь книг «Истории», написанной от имени ученого историка Никербокера, изобилуют литературными параллелями и аналогиями. В целях травестирования Ирвинг обращается к гомеровскому и артуровскому циклам, к Греции и Риму, с которыми сопоставляется героикомическая история голландской колонии Новый Амстердам. Цитаты и намеки на Рабле, Сервантеса, Шекспира, Свифта, Фильдинга, Стерна Томаса Пейна и других писателей теснятся на протяжении всего цветистого повествования Никербокера. Эти многочисленные «источники» труда Никербокера воспринимаются как романтическая ирония, как пародирование псевдоученых трактатов его времени.

Ирвинг как бы реализует те «советы авторам», которые были высказаны бессмертным автором «Дон Кихота» в Прологе: «Авторы уснащают свои книги, хотя бы даже и светские, принадлежащие к повествовательному роду, изречениями Аристотеля, Платона и всего сонма философов, чем приводят в восторг читателей и благодаря чему эти самые авторы сходят за людей начитанных, образованных и красноречивых» 110 .

Один из главных героев книги – голландский губернатор Питер Твердоголовый – нарисован в донкихотовской манере. Героикомический рассказ о его славных победах над шведами (книга VI), кодекс семи рыцарских добродетелей, который он чтил, наконец его оруженосец – трубач Антони Ван-Корлеар, – все это создает своеобразный американский колорит ирвинговского Дон Кихота и убеждает нас, что если не Никербокер или достославный губернатор Питер Твердоголовый, то хотя бы Ирвинг был внимательным читателем библиотеки рыцарских романов Дон Кихота.

Пускаясь в одно из своих излюбленных философских отступлений (начало главы 5 в VI книге), Никербокер, уподобляясь в этом отношении Стерну, заводит с читателем задушевную беседу о вещах, не имеющих прямого отношения к рассказу, и сравнивает себя с Дон Кихотом, сражавшимся только с великими рыцарями, представляя мелочные дрязги, грязные и кляузные ссоры «какому-нибудь будущему Санчо Пансе, преданному оруженосцу историка». Реминисценции романа Сервантеса – ветряные мельницы, сравниваемые с могучими великанами, кодекс Санчо Пансы, библиотека рыцарских романов Дон Кихота – постоянно возникают на страницах «Истории». Выезд Питера Твердоголового и его трубача Антони Ван-Корлеара на переговоры с советом Новой Англии нарисован в расчете на сервантесовские аллюзии: «Смотрите, как они величественно выезжают из ворот города, словно закованный в броню герой былых времен со своим верным оруженосцем, следующим за ним по пятам, а народ провожает их взглядами и выкрикивает бесчисленные прощальные пожелания, сопровождая их громкими ура». В каждом городе, через который проезжал Питер со своим оруженосцем, этот прославившийся своей педантичностью рыцарь приказывал храброму и верному Антони протрубить приветствие. А когда он видел старые одежды, которыми жители затыкали разбитые окна, и гирлянды сушеных яблок и персиков, украшавших фасады их домов, то принимал их, как новый Дон Кихот, за праздничное убранство в честь своего прибытия, «подобно тому как во времена рыцарства было в обычае приветствовать прославленных героев, вывешивая богатые ковры и пышные украшения».

Сервантес вызывал интерес Ирвинга и в последующие годы. В 1825 г. он собирался даже написать биографию великого испанского писателя.

К.Н. Державин в своей книге о Сервантесе приводит отрывок из «Писем об Испании» (1847–1848) В.П. Боткина, в котором рассказывается о популярности Дон Кихота среди испанских крестьян. «Простой народ даже верит действительному существованию Дон Кихота. “Слыхали ли вы о Дон Кихоте?” – спросил я в одной деревне мужика. “Да, сеньор, он был манчего и очень храбрый кабальеро!” – “Давно ли он жил?” – “Давно: больше тысячи лет”» 111 .

Допуская возможность совпадений, даже того, что два путешественника по Испании могли беседовать с одним и тем же крестьянином, следует все же отметить, что рассказ Боткина является перефразировкой соответствующего места из очерка «Путешествие», открывающего сборник рассказов и очерков «Альгамбра» (1832) Вашингтона Ирвинга 112 .

Академик М.П. Алексеев в своих «Очерках истории испано-русских литературных отношений XVI–XIX вв.» отмечает, что «Альгамбра» Ирвинга была не только хорошо известна Боткину, но у современников даже существовало ошибочное мнение, что «Письма об Испании» – свободный перевод книги Ирвинга 113 .

Интерес к Испании, ее истории и литературе, был характерен для многих американских писателей и историков эпохи романтизма – Ирвинга, Лонгфелло, историка Испании Вильяма Прескотта и Джорджа Тикнора, автора трехтомной «Истории испанской литературы» (1849; русский перевод Н.И. Стороженко, 1883–1891). В испанской тематике было нечто весьма притягательное для американских романтиков. В их глазах старая Испания была континентальным антиподом Англии, чем-то, возможно, напоминавшим им старую колониальную Америку, еще лишенную пороков нового общества.

Генри Уодсворт Лонгфелло еще в детстве в библиотеке отца зачитывался «Дон Кихотом», а свою романтическую драму «Испанский студент» (1843) построил на сюжете, заимствованном из новеллы Сервантеса «Цыганочка». Один из выдающихся поэтов американского романтизма, Вильям Келлен Брайент, незадолго до смерти посвятил Сервантесу свое стихотворение. Однако для Лонгфелло и Брайента испанский писатель был не столько великим мастером-реалистом, сколько источником испанских пословиц и поговорок. Фольклорное начало Сервантеса особенно привлекало Лонгфелло. В своем романе «Кавана» (1849) он постоянно обращается к народной мудрости «Дон Кихота».

Сервантес вызывал пристальный интерес и другого американского романтика – Натаниела Готорна. Существует даже мнение, что его знаменитый рассказ «Молодой Браун» (1835) написан в какой-то мере под воздействием «Беседы собак» Сервантеса 114 . Знакомству Готорна с рассказами Сервантеса содействовал историк испанской литературы Дж. Тикнор. По совету Готорна его сестра переводила рассказы Сервантеса на английский язык.

Великий американский писатель Герман Мелвилл называет Дон Кихота среди трех наиболее оригинальных образов мировой литературы (Гамлет, Дон Кихот и Сатана Милтона) 115 . Образ Сервантеса и его бессмертного героя возникает на страницах рассказов и романов Мелвилла. В «Моби Дике» в главе «Рыцари и оруженосцы» Мелвилл прославляет руку, написавшую «Дон Кихота», – «чеканные листы чистейшего золота».

Иллюзорный мир Дон Кихота – это протест против испанской действительности. Донкихотство героев Мелвилла – Таджи в «Марди», Ахава в «Моби Дике» и Пьера в одноименном романе – это отрицание существующей действительности. Мысль о творческой близости Сервантеса и Мелвилла выражена в оставшемся неопубликованным при жизни писателя стихотворении «Ветхий человек» («The Rusty Man»). Уподобляясь Дон Кихоту, поэт в старости находит в рыцарских романах заповедь:

Близкое себе восприятие образности «Дон Кихота» наблюдается в романтической литературе США. Сервантес стал как бы «собственностью» романтиков. Характерно, что обращение американских реалистов к «Дон Кихоту» происходит в тех произведениях, где с наибольшей силой сказывается романтическая линия в развитии критического реализма.

Среди немногих книг, которые любил перечитывать Марк Твен, был «Дон Кихот». Он обращался к Сервантесу как к реалисту, противопоставляя его «романтическому обману» Вальтера Скотта и Фенимора Купера. «Любопытный пример доброго или злого воздействия одной книги виден во влиянии “Дон Кихота” и влиянии “Айвенго”, – писал Марк Твен. – Первая смела с лица земли восхищение средневековой рыцарской чепухой, а вторая – воскресила это восхищение. Что же касается нашего Юга, то тут благотворное влияние Сервантеса – только мертвая буква, настолько его подточили губительные сочинения Вальтера Скотта» 117 .

Конец ознакомительного фрагмента.