Чтение онлайн

То же самое происходит и на западе, там успехи объединения и создания новой мощной державы не менее впечатляющие. Разница в том, что на востоке русские земли под знамена своей державы объединял русский князь, пусть даже владелец самого что ни на есть ничтожного удела. Но он объединял окружавшие его уделы, принадлежавшие его роду, и ставил под свою власть их владельцев, которые были одной с ним фамилии. На западе русские земли объединялись под стягом чужого князя. Основу для объединения на западе, так же как и на русском северо-востоке, положило захудалое княжество во главе с таким же захудалым князьком. И тот так же стал собирать в одно целое близ лежавшие к нему земли, но это были земли не его рода. А надо знать, как ревностно относились князья Рюриковичи к своей земле, и тогда станет понятной та непримиримость, что сопутствовала всей истории отношений Москвы к западному соседу.

Таким образом, те задачи, что решались на северо-востоке по созданию и укреплению централизованного государства, одновременно решались и на русском западе. Те же процессы объединения и становления государства были свойственны обеим частям Руси. Отличие в том, что на северо-востоке это делалось руками русских людей, возглавляемых своим русским князем, создававшим свою русскую государственность. На западе и юго-западе тот же процесс проводился князем Литвы, объединявшим русские земли под своим, литовским стягом, в свою, но чуждую для русских людей, державу.

Иногда на страницах литературных трудов, посвященных исторической теме, можно встретить мнение, что Литва тогда была более русской, нежели литовской. Это верно, но только в том смысле, что в ней преобладало население русского происхождения. На огромных пространствах западных, юго-западных и южных княжеств бывшей Киевской Руси, вошедших теперь в Великое княжество Литовское, островок собственно литовской земли, прилепившийся к самому северо-западному углу вновь рожденной державы, и откуда собственно произошел корень литовской народности, оставался незамеченным. И, тем не менее, мы не можем согласиться с мнением, что эта держава была больше русской по содержанию и по существу. Например, историк Иловайский утверждает, что «в это время великое княжество Литовское во внутреннем устройстве, очевидно, попадает решительному влиянию своих русских областей, т.е. влиянию русской гражданственности». Интересно, что ученый имеет в виду под понятием гражданственности? Если только под этим понимать основы государственного устройства, то историк не прав. Правда, он тут же разбавляет свою мысль словом «очевидно», что само по себе выдает сомнение автора фразы в приводимом утверждении. На самом деле, на присоединяемых к Литве русских землях немедленно водворялся литовский порядок правления, учреждалась литовская администрация, русские области обязаны были поставлять свои ратные силы во время войн литовских князей с кем бы то ни было из соседей, будь то московские князья или псковичи с новгородцами. Трудно судить о том, какие нравы и обычаи царили тогда при дворе великого Литовского князя и других литовских князей и переняли ли последние что-нибудь у русских побратимов по классу. Сведений об этом нет, зато более чем достаточно сведений о том, как чуть позже, едва только Литва станет входить в более тесный контакт с Польшей, еще задолго до их полного объединения, сначала высшая власть Литвы, затем всех рангов служилая знать и просто магнаты, а за ними и все население собственно литовского корня с готовностью станут перенимать все польское, начиная от привычек и обычаев и заканчивая языком и религией. Так что мы должны с большим сомнением относиться к тому, что многие даже очень видные наши историки называют Литву времен позднего средневековья литовско-русским государством или Литовской Русью. Думается, что несмотря на преобладание русского населения, называть литовское государство Русью, пусть даже с добавлением прилагательного Литовская, не совсем корректно. Край был действительно русским, даже без добавления этого прилагательного, но государство все-таки оставалось сугубо литовским. И для того чтобы это утверждать, достаточно привести только один аргумент. Полное преобладание русского, а, следовательно, православного населения за многие годы не привело к полной христианизации собственно Литвы, которая оставалась языческой. Были, конечно, в этом направлении кое-какие подвижки, но похвалиться, что обратили в Христову веру всю Литву, русские люди не могли. Зато едва только наметилось сближение Литвы с Польшей, обращение этнических литовцев в католицизм стало повальным явлением. Тогда в латинскую веру обратились не только литовские язычники, но и те, которые ранее успели креститься в православие, наконец, католическому соблазну подверглись даже многие русские люди, потомки выходцев из Киевской Руси. В особенности последнее станет характерным для представителей привилегированного сословия, отчего принадлежность к православной вере в так называемой Литовской Руси можно будет встретить только среди простого народа русского корня.

Выше мы говорили, что история одарила оба поднимающиеся государства одинаково выдающимися личностями. В то время, когда процесс объединения русских земель вокруг Москвы стал необратим и его успех неразрывно связался с именем князя Ивана Калиты, у западного соседа такой же успех сопутствовал князю Гедемину. При жизни обоих столкновения между ними еще не произошло, но именно их деятельность запрограммировала такое столкновение на будущее. Их обоюдные успехи и следование их преемников продиктованной ими политике будет иметь результатом долгое, непримиримое противостояние.

Рано или поздно, но продолжатели дела Калиты и Гедемина должны были столкнуться на пути расширения своих владений. Московские князья в силу исторического взгляда на свои земли к на свою власть над ними смотрели на все владения рода Св. Владимира как на свою собственность.

Литовские власти тоже не останавливали себя пониманием только защиты захваченных русских земель. Теперь, когда их подданными стали многие князья Рюрикова рода, во владении которого во времена родового равенства находилась вся русская земля, они посчитали себя в таком же праве претендовать целиком на наследие Древнерусской державы, что и князья московские. Столкновение на московско-литовском порубежье стало исторически неизбежным.

Два активных средоточия общественной жизни на востоке Европы, два накопителя материальной силы должны были войти в тесное соприкосновение. Пока между ними существовала разделительная полоса в виде независимых или полузависимых княжеств, нечто вроде санитарного кордона, видимых мест пересечения интересов Москвы и Вильно заметно не было. Но оба государственных образования, безжалостно изживая каждое у своих границ остатки сепаратизма, стремительно двигались навстречу друг другу. Теснимая с запада немецким давлением, испытывая не унимающуюся агрессию тевтонского рыцарства, Литва искала выхода на востоке. Оставаясь в вассальной зависимости от Сарая, а потому ограниченная в своем движении на восток и все более испытывавшая неудобства от нападок бесчисленных осколков бывшей Чингизидовой империи, Московская Русь стремилась на запад. Да и помимо такого стремления оставалась причина столкновения, которую мы уже называли. Еще во времена номинального подчинения Орде становится заметной тенденция московских правителей, не изменившая им до конца, — стремление подчинить под власть своей державы все земли бывшей империи Рюриковичей. Выше мы уже говорили об исторически сложившемся взгляде московской власти на рюриковы владения и на саму себя как на их наследника. А владения эти, не входившие сейчас в состав Московской державы, принадлежали литовскому князю.

Если Гедемину удалось избежать прямой конфронтации с Москвой, то его сыну, великому князю Ольгерду довелось-таки столкнуться с соперником по собиранию русских земель, великим московским князем. Сначала поводом к столкновению послужил Новгород. Надо сказать, что вольный город не благоволил властолюбивым московским притязаниям, и в периоды обострения своих отношений с великими князьями иногда искал заступничества у Литвы. В Новгороде никогда не переставала действовать довольно весомая и влиятельная литовская партия, открыто стоявшая на позициях отдачи всей обширной области под власть соседней державы. И хотя промосковски настроенных людей в новгородском краю было немного, и они никогда не представляли реальной политической силы, литовская ориентация, тем не менее, не могла стать сколько-нибудь преобладающей из-за пресловутой тяги новгородцев к вольности. При любом конфликте с Москвой вольный город, в конце концов, отворачивался от литовского покровительства, боясь поступиться свободой. Да и Литва при этом никогда не отваживалась на последний, решительный шаг. Надо сказать, что и Москва долгое время не решалась наложить тяжелую руку на вольный и строптивый город, отчего новгородцам и удавалось долго лавировать между своей кажущейся свободой и московскими притязаниями, чередующимися с уступками и послаблениями.

Последнее обращение новгородцев к Литве за помощью от московских притеснений прозвучало в 1345 году как протест князю Симеону после его очередных выпадов в сторону вольного города. На это обращение Ольгерд ответил вводом своих войск в новгородские владения, но до настоящего завоевания дело не дошло. Повоевав окрестности и добившись лишь того, что в Новгороде в очередной раз выше обычного подняла голову литовская партия, пришлый князь повернул обратно. Примерно с таким результатом будут заканчиваться и все последующие притязания Литвы на вольный город. Что касается Пскова, то там у Литвы отмечены даже частые военные союзы с псковичами против ливонских немцев. Пограничное положение Пскова роднило его с Литвой ввиду общей опасности. Недаром псковичи часто принимали к себе князем литовского выходца.

Но ни Новгороду и ни Пскову грозила в первую очередь литовская опасность. Тогда, во второй половине XIV столетия, по-настоящему серьезное давление от возвышающейся Литовской державы начинают испытывать Смоленск и Северская Украина.

Мы говорили, что как и Новгород с Псковом, Смоленск с большей частью территории своего княжества чудом избежал ужасов Батыева погрома, которому подверглись остальные земли Древней Руси. Зато начиная с середины XIV столетия Смоленская земля на несколько столетий оказывается в объективе внимания сначала московско-литовского противостояния, постепенно переросшего в московско-польское, а затем и вообще становится центром средоточия военных действий, периодически разворачивающихся на западных границах Московской державы. В древние времена Смоленск находился, пожалуй, в самом выгодном в смысле внешних опасностей положении из всех владений Рюрикова рода. Он располагался в центре русских земель, и если говорить о потенциальной опасности с запада, то с этой стороны его надежно прикрывали Полоцкое, Пинское, Витебское и другие более мелкие княжества. Но вот после захвата западных русских владений литовскими правителями этого щита у Смоленска не стало. И именно в это же время Смоленск начинает испытывать на себе тяжелую руку Москвы, которая, уже достаточно преуспев в собирании русских земель, наконец, добралась и до Смоленска. Спасшись от азиатского погрома, Смоленск более ста лет потом жил своей самобытной жизнью, не тревожимый ни с одной стороны соседями. Наконец, эти времена кончились. Смоленск вдруг оказался зажатым между двумя активными собирательницами Руси, и стало совершенно очевидно, что сохранить и дальше свою самобытность не удастся. Вопрос оставался только в том, к какой стороне примкнуть. Надо сказать, что сами смоляне больше тяготели к западу. Может быть оттого, что Москва, не разбиравшаяся в приемах и меньше всего прибегавшая к средствам дипломатии, предпочитая всему этому грубую силу, уже успела отнять у Смоленска его некоторые земли, например, Можайский уезд. А может быть оттого, что смоленские люди в западном соседе продолжали видеть близких им полочан, в которых Литва буквально растворилась. Ведь с полоцкой землей у Смоленска издревле был налажен тесный контакт, и естественное тяготение смолян к западным соседям, ни в государственном устройстве, ни в самобытности которых они не ощущали преобладания литовского элемента, брало верх над московской ориентацией. Как бы там ни было, но смоленские князья пошли на союз отнюдь не с московскими, а с литовскими князьями, правда, первое время еще наивно надеясь, что Литва бескорыстно поможет им в борьбе с Москвой и сама не покусится на смоленскую независимость.

В 1352 году во время повода великого московского князя Симеона на Смоленск литовский князь Ольгерд по просьбе смолян выступил навстречу москвичам. До открытого столкновения не дошло, дело удалось разрешить миром. Но на переговорах смоленской стороны с московской литовский правитель выступал тогда как союзник и покровитель первой. Понятно, что такие услуги даром не оказываются, а потому Смоленск ставил себя в зависимость от своего покровителя. В данном конкретном случае смоляне рассчитались с литовским князем тем, что отдали ему во владение город Ржев на Волге, имевший выгодное положение на границе Смоленского княжества с московскими владениями. Но Ольгерд не остановился на подаренном Ржеве. В последующие годы он уже силой захватил принадлежавший смоленскому княжеству город Мстиславль и некоторые села.

Во второй половине XIV столетия Смоленское княжество все еще формально числится самостоятельным государственным образованием. Но влияние на него Литвы уже такое, что смоленский князь либо безоговорочно посылает свои дружины на помощь тамошнему князю в войнах того против крестоносцев, либо сам во главе своих ратных сил выступает со своим литовским союзником в их совместных походах. Причем последние все чаще направляются в сторону Москвы. Впрочем, верно ли будет называть смоленского князя союзником литовского. Скорее это вассал последнего, его подручник, все более и более попадающий в его зависимость. Тем не менее еще какое-то время Смоленск сохраняет номинальный суверенитет. Литва, то ли из-за осторожности, не желая прямым его захватом раздражать Москву, то ли еще почему, но не решается на последний шаг. Зато именно такой шаг предпринимает тогда западная собирательница Руси в отношении Северской Украины.