Чтение онлайн

Ливонская война характерна еще и тем, что ее начало не походило ни на одну другую военную кампанию Московской военной машины и являло собой точь-в-точь копию азиатско-ордынского набега. Перед вступлением на вражескую территорию воеводы получили строгий наказ не заниматься осадами крепостей и замков. А поскольку противодействие в открытом поле со стороны противника ввиду его явной слабости исключалось, то поставленная войскам задача сводилась к опустошению неприятельской земли, убийству и грабежу мирного населения. Под стать поставленной задаче был подобран и личный состав московского войска. Больше половины его в том первом походе составляли отряды татар, черемисов, черкесов и иных, недавно включенных в Московское государство народов. Главным воеводой над войском царь Иван назначил служилого татарского царевича Шиг-Алея. Выбор был неслучаен. Состав войска и его предводитель как нельзя лучше отвечали той цели, что преследовалась московскими властями в первой кампании новой войны. Были при войске и русские воеводы, но все они в том первом карательном походе играли подчиненную роль.

Есть много оснований полагать, что характер московского войска, собранного для первого ливонского похода, и подбор его главного командования явились следствием долгого выбора Грозным направления для своей агрессии между Крымом и Ливонией. И не только выбора, но и уже почти окончательной решимостью царя отдать предпочтение крымской альтернативе. Уж больно это войско отвечало целям и задачам борьбы с Крымом. Именно его состав и командные кадры больше всего другого предопределили бы в Крыму, как о том утверждает историк Вернадский, победу «в психологической и пропагандистской войне». Ведь назначенный главным воеводой над всеми воинскими силами Шиг-Алей славился авторитетом у крымской знати. А кандидат на крымский трон царевич Тохтамыш был поставлен во главе авангарда московской рати. Астраханский царевич Абдула, у которого также в Крыму было множество приверженцев, командовал правым крылом вторгшегося в Ливонию московского воинства. Кроме того, множество татарских мурз возглавляли отряды казанских, касимовских и городецких татар. Все это в случае вторжения на полуостров было способно внести раскол в окружение крымского правителя, подорвать единство тамошнего общества, а потому нет сомнений в том, что армия готовилась к кампании против Крыма. Но, видимо, в последний момент Грозный изменил решение, а может быть, он и с самого начала не собирался выступать против царства Гиреев, а армия была собрана по инициативе Адашева и его кружка, настроенного на крымскую кампанию. Но, приняв окончательное решение воевать против Ливонии, царь не стал менять состав войска, как и оставил во главе его тех же воевод. Они как нельзя лучше отвечали задачам первого ливонского похода. Такого же мнения придерживается и историк Вернадский:

«Я склонен думать, — пишет он, — что предшествующий перечень командующих офицеров был первоначально предложен Адашевым для крымской кампании… Как нам известно, царь Иван IV отверг план главного похода на Крым и приказал вместо этого готовиться к войне с Ливонией. Но план командного звена армии был сохранен для Ливонской войны».

Надо сказать, с поставленной задачей воеводы справились блестяще. Пройдя фронтом в сто верст шириной и покрыв сто пятьдесят верст вглубь ливонской территории, московская ратная сила не оставила ничего живого вокруг. При этом небольшие отряды российского воинства в отдельных рейдах углублялись настолько, что чуть не достигали предместий Риги и Ревеля. Все деревни и посады встретившихся на пути городов были выжжены, скот истреблен, хлебные и иные запасы продовольствия выметены под метлу. Единственно, что, может быть, несколько отличало эту кампанию от ордынских набегов, столь хорошо знакомых русским людям, так это отношение захватчика к мирному населению. При нашествиях Орды на Русь захваченные врасплох мирные люди в основном становились пленниками и попадали в рабство. Не гнушалась Орда и массовыми убийствами, но все-таки существовавшая в основном за счет работорговли, она при своих набегах стремилась заполучить как можно больше «живого товара», а потому основной своей целью ставила не убийство мирных жителей, и их пленение. Московским же властям пленники были не нужны, во всяком случае, в таком большом количестве, какое мог обеспечить им ливонский поход. Для татарских воинов, которые теперь состояли на московской службе и вообще были подданными московского властелина, пленники тоже уже не представляли большой ценности. В Московской державе не было работорговли в широком масштабе, следовательно, распорядиться живым товаром по-старому бывшие жители степных кочевий не могли. А потому ливонское мирное население ожидал только один исход — смерть. Московские ратники убивали всех попавших под их нашествие людей, от детей до стариков.

Ливонские летописи оставили много леденящих душу подробностей не просто о жестокостях, а о нечеловеческих варварствах русского воинства. Надо полагать, что если немецкие письменные источники той поры, рисуя картину злодейств завоевателя, и преувеличивают, то немного, ибо большинство наших авторитетных отечественных историков, весьма высокого уровня, склонно в целом верить им. Единственно, чем пытаются наши авторы исторических трудов оправдать грехи московского воинства, так это его национальным составом. Дескать, какой с азиатов спрос. Но нам необходимо помнить, что вступившее в Ливонию войско, будучи не русским по национальной окраске, оставалось русским по государственной принадлежности. Это было войско русского государства, оно представляло собой русскую державу, действовало от имени московской власти, следовательно, в понимании неприятеля проводило на завоеванной территории русскую национальную политику. А потому оправдать действия армии тем, что в ней преобладал татарский элемент, нельзя. Служилые татары были российскими подданными, и государство было обязано разделять с азиатами ответственность за свершаемое ими.

Некоторые наши исследователи, конечно ссылаясь на западные источники, склонны подозревать и русских людей, как не уступающих ордынцам в жестокости и в варварстве по отношению к мирному населению. Так H. М. Карамзин, рассказывая о той кампании, пишет: «Немецкие историки говорят с ужасом о свирепости россиян, жалуясь в особенности на шайки так называемых охотников, новгородских и псковских, которые, видя Ливонию беззащитною, везде опустошали ее селения, жестокостию превосходя самих татар и черкесов, бывших в сем войске. Россияне, посланные не для завоевания, а единственно для разорения земли, думали, что они исполняют долг свой, делая ей как можно более зла…». А современники тех событий из числа причастных к ним уже в те времена объясняли случившееся с Ливонией наказанием Божиим. Так один из воевод московского войска, князь Андрей Курбский, принимавший участие в том первом походе, относительно его в своих воспоминаниях написал: «Земля была богатая, а жители в ней гордые: отступили они от веры христианской, от обычаев и дел праотеческих, ринулись все на широкий и пространный путь, на пьянство, невоздержание, на долгое спасение и лень, на неправды и кровопролитие междоусобное». И далее в том же духе князь обвиняет ливонцев во всевозможных грехах, за что на них и снизошло возмездие.

Подобно Курбскому, многие русские люди того времени ставили немцам в укор их переход в протестантство. Именно это автор приведенной цитаты и имеет в виду, говоря об отступлении «от веры христианской». Хотя никогда от христовой веры немцы не отступали, и любые протестанты всегда оставались христианами. Но на Руси уж так всегда велось, что если кто отступает от давно принятого и устоявшегося, то тот непременно не прав. Русь вообще всегда негативно относилась к любым новшествам, не воспринимала их сама и осуждала за это других, в особенности, если они касались религиозной сферы. А потому следование учениям Лютера и Мюнцера русскими умами однозначно относилось к преступлению перед Христовой верой. Интересно, что и до перехода в протестантство ливонцы исповедовали иную, нежели русские люди, религию, но к их католической принадлежности на Руси давно привыкли. И не важно, что они изменили вере, к которой на Руси отношение было всегда тоже негативным. Важно, что они изменили старой религии и пошли по новому пути. Одного этого для русского человека уже достаточно, чтобы обвинять вероотступника во всех грехах. Пусть даже при этом он поменял одну для нас чужую веру на другую. Вот в таком ключе строятся и дальше все обвинения Андреем Курбским своего противника в новой войне, и этим смертным грехом, грехом вероотступничества, русский князь объясняет все беды, обрушившиеся тогда на западного соседа. Несчастия, принесенные на чужую землю русским нашествием, русский человек оправдывает провидением свыше. Точку зрения Курбского с удовольствием подхватили многие не только его современники, что можно было бы объяснить уровнем сознания того времени, но и позднейшие исследователи. Некоторые из них объясняют произошедшее нравами той эпохи, отстаивая ту мысль, что армии стран просвещенной Европы не отличались тогда меньшим варварством. Так, известный историк Валишевский, давая характеристику первой кампании Ливонской войны и рассказывая нам о том, что «тут было все: и женщины, изнасилованные до смерти, и дети, вырванные из чрева матерей, и сожженные жилища, и уничтоженные урожаи», далее признает, что «войны того времени везде были отвратительным варварством, и черемисы Шиг-Алея ничем не уступали более дисциплинированным разбойникам герцога Альбы».

Историки же советского периода вообще дошли до того, что обнаружили даже расположенность коренного ливонского населения к захватчику, благодаря чему московский завоеватель нашел радушный прием на завоеванных землях. Якобы ливы и эсты (предки латышей и эстонцев), уже в течение более трех веков безжалостно эксплуатируемые пришлыми немецкими феодалами, приветствовали приход московских людей как своих освободителей. Так, например, известные советские историки A.A. Зимин и А.Л. Хорошкевич в монографии «Россия времени Ивана Грозного», рассказывая о зимней кампании 1558 года, утверждают, что «местное прибалтийское население радостно встречало русские войска». Подобное можно встретить и у других авторов. Но при этом все в один голос говорят о том, что рыцарство и вообще феодальное сословие, с которым только и ассоциируется пришлый немецкий элемент, отсиделось в замках. Тогда спрашивается, кого грабило и убивало вторгшееся азиатское воинство, если имущий класс в той кампании остался для русского оружия вне досягаемости. И немецкие летописи, и наши отечественные историки рассказывают нам не только о выжженных деревнях, но и об уничтоженных огнем посадах замков Нейгауза, Киремпе, Мариенбурга, Курслава, Ульцена. Кто же в таком случае пострадал от нашествия? Да, очевидно, тот же самый нещадно эксплуатируемый класс, коренное население, однажды уже обращенное огнем и мечом из язычества в Христову веру, а вот совсем недавно снова насильно перекрещенное в другую направленность той же Христовой религии. И за это теперь новые завоеватели, на этот раз пришедшие с востока и также исповедующие Христа, но в еще одной его интерпретации, карают несчастных за их очередное невольное вероотступничество. Заметим, что последний упрек относится лишь к православной составляющей московского воинства, ибо мусульманам, коих в том воинстве было большинство, оставалось все равно, от какой религии и в пользу какой другой отступили ливонцы.

Не дошедши некоторыми своими отрядами пятидесяти верст до Риги и тридцати до Ревеля, Шиг-Алеево воинство повернуло в сторону Пскова. Сопротивления московскому нашествию на всем пути его следования по ливонским владениям не было никакого, если не считать вышедшего из Дерпта немецкого отряда в числе пятисот человек и тут же ввиду многочисленного российского войска благоразумно повернувшего вспять и скрывшегося за стенами крепости.

Войско возвращалось обремененным богатой добычей, в то время как Ливония осталась лежать в руинах и пепле. Вернувшись за свои рубежи, воеводы послали магистру Ордена грамоту, в которой обвиняли немцев в прошлых неправдах, снова вспоминали о Дерптской дани и обо всех проволочках с ее уплатой. В грамоте той, между прочим, можно было прочитать: «За ваше не исправление и клятвопреступление государь послал на вас войну; кровь пролилась от вас; если же хотите перед государем исправиться и кровь унять, то присылайте к государю с челобитьем, а мы все станем за вас просить». Тем самым московская сторона оправдывала свою карательную экспедицию со всеми ее бесчинствами и предлагала противной стороне повиниться в своих грехах, бить челом московскому государю и умилостивить его на будущее. Из грамоты ясно следовало, что случившийся поход может стать не последним.

Срочно собравшись на сейм в городе Вольмаре, орденские власти принялись усиленно хлопотать о мире. Прежде всего, они написали воеводам в Псков просьбу о выдаче опасной грамоты для своего посольства русскому царю и о заключении перемирия на время новых переговоров. Свои просьбы Орден спешил подкрепить материальной стороной дела. Когда опасная грамота была получена и русская сторона обязалась не возобновлять военных действий на все время посольства, в Москву отправилось орденское дипломатическое представительство, возглавляемое братом магистра Феодором, и которое везло с собой сумму в 60 тысяч талеров, срочно набранную с крупных ливонских городов. Но новым переговорам состояться было не суждено. Внезапно перемирие было нарушено, причем виновником нарушения на этот раз стала ливонская сторона.

Трудно предположить, что новое посольство сумело бы предотвратить большую войну и что 60 тысяч талеров удовлетворили бы московского властелина. Судя по предшествующим дипломатическим миссиям, что имели место в канун январского похода, и эта, очередная, скорее всего, завершилась бы ничем. Но все же явно враждебная пограничная акция ускорила развязку.

В один из дней начала апреля 1558 года рыцари из пограничной Нарвы внезапно обстреляли из пушек, пищалей и самострелов расположенный на. противоположном берегу реки русский Ивангород. Снаряды, пули и стрелы падали на центральной площади крепости во время выхода толп народа из собора после завершения богослужения. Среди русских людей немало погибло, еще больше было раненых. Надо полагать, орденские власти не имели отношения к инциденту, они как раз всеми силами стремились предотвратить военный конфликт, и случившееся стало делом своевольства некоторых рыцарей, разгоряченных, как утверждают немецкие источники, вином и решивших позабавиться. Русские воеводы ответили огнем своих бастионов и не прекращали огня даже тогда, когда нарвские власти взмолились о пощаде, обещая наказать виновных или выдать их в руки русских, если со стороны последних поступит такое требование. Наконец, видя неумолимость ивангородцев, немцы выразили готовность сдать крепость и перейти в подданство московского царя. Уведомленный о последнем решении нарвских властей Иван IV велел воеводам прекратить обстрел города и отправил своих чиновных людей в сопровождении отряда стрельцов принять Нарву в свое владение. Но в последний момент настроение в Нарве переменилось. В город подоспело подкрепление от магистра, приславшего тысячу воинов, обещавшего в ближайшее время прислать еще и требовавшего ни в коем случае не сдавать крепость русским. Гарнизон Нарвы вдруг почувствовал себя в состоянии противостоять московской силе. Власти города отреклись от своих просьб и обещаний податься на русскую сторону. Возмущенные таким коварством русские возобновили обстрел Нарвы, причем использовали для этого зажигательные снаряды и каленые ядра, отчего в городе вспыхнули пожары. 11 мая, когда пламя охватило чуть не всю внутренность крепости, воеводы, пользуясь удобным моментом, предприняли штурм. Форсировав Нарову и выбив залпами тяжелых орудий ворота, московские ратники ворвались в город. К вечеру того же дня последние защитники Нарвы, запершиеся в замке, поняв бессмысленность сопротивления, сложили оружие.

Взятие первой крепости на ливонской земле послужило толчком к активизации военных действий в Прибалтике. В ближайшие же за падением Нарвы дни русские войска потоком хлынули через пограничную Нарову. Следующей после Нарвы пала крепость Нейшлот, стоящая в месте, где Нарова вытекает из Чудского озера. Еще через несколько дней русские ратники овладели замком Везенберг, после чего все Заноровье с пограничными крепостями оказалось в русских руках. Дорога вглубь Ливонии лежала открытой.

Короткая, внезапная, а потому неожиданная для самих русских, майская кампания в корне отличалась от январского Шиг-Алеева нашествия. В результате ее за несколько дней была взломана укрепленная граница с северной частью Ливонии от Чудского Озера до Балтийского моря. Не ожидав таких быстрых успехов, царь Иван ни с чем отпустил из Москвы последнее ливонское посольство, твердо решив продолжать завоевание. Он велел разрушить в завоеванных городах католические и протестантские церкви и строить на их местах православные храмы. Грозный был глубоко уверен в том, что Москва овладела этим краем навсегда. В особенности дорожил Иван Васильевич Нарвой. Как мы отмечали выше, во владениях русского царя и раньше было достаточно морского побережья, но вот в его собственность попала первая, отвечающая всем требованиям мореплавания, полностью обустроенная морская гавань. И чтобы овладеть ею, надо было, как оказалось, действительно лишь протянуть руку, так что стремления Грозного начинали оправдываться. Но то было только первым шагом. На русской стороне прекрасно понимали, что к завоеванию Ливонии не могут привести опустошительные набеги, наподобие январского, сколько бы их не повторять. Больше того, настоящего, прочного успеха не дадут и внезапные удары с искрометным нападением на приграничные крепости, явно не готовые к отпору, как это случилось в майской кампании. Эти сиюминутные способы ведения войны свое дело сделали и себя исчерпали. Для полного утверждения в Ливонии теперь предстояла трудная работа с медленным, методичным продвижением вглубь неприятельской территории, сопровождающимся осадой и взятием многих укрепленных городов и замков, хорошо подготовленных к обороне. Понимало русское командование и то, что больше уже не придется рассчитывать на внезапность, а потому на лето 1558 года оно готовило главный удар, который по своему характеру должен был не походить на две предшествующие кампании того же года.