Чтение онлайн

Овладение польско-литовским королем Великими Луками имело в той войне для Речи Посполитой такое же значение, какое имело для России овладение Грозным в 1563 году Полоцком. В результате победы в руках короля оказался важный стратегический узел, где, пересекаясь, сходились пути из Литвы и из Ливонии на Псков, Новгород и Смоленск.

Великие Луки были ключом всего северо-запада России. Крепость играла связующую роль в системе обороны большого региона, а окружающая ее территория представляла собой удобный плацдарм для наступления как на новгородско-псковский русский север, так и на центральные области Московского государства. И недаром Великие Луки явились единственной крепостью на русской земле, которую по взятии король велел немедленно восстановить. Судя по всему, она нужна была ему для успешного завершения войны.

И как после взятия королем год назад Полоцка очередь дошла до посланных ему на выручку и бесполезно простоявших поблизости воевод Шереметева и Шейна, так и теперь, покончив с Великими Луками, Баторий обратил оружие против стоявшего у Торопца Хилкова. Для этой операции король отрядил часть своих сил, поставив во главе их воеводу Збаражского. Тот 1 октября вышел к Торопцу и в открытой битве нанес русскому воеводе полное поражение. Победа королевских войск под Торопцом лишала южные новгородские районы последней защиты.

А вот дальше польский король допустил стратегическую ошибку, разделив свою армию надвое и поведя наступление одновременно в двух направлениях: на Смоленск и на Новгород. Наверноё, такое решение короля следует объяснить охватившей его победной эйфорией, вызванной последними, крупными удачами. Да и трудно было не поддаться такому соблазну, видя вокруг себя открытую, незащищенную территорию противника. Но главное обстоятельство, толкнувшее Батория на такое решение, которое в другой обстановке могло бы называться безрассудным, — это абсолютная пассивность русской стороны, какая-то напавшая на нее апатия, и, судя по всему, полная потеря воли высшим руководством.

Собственно говоря, просчет короля был не так уж и велик. Неудача подстерегла его воеводу только на Смоленском направлении. Сюда король отрядил корпус своих войск, в составе которого находилось всего девять тысяч человек. Во главе корпуса Баторий поставил оршанского старосту Филона Кмиту. Вряд ли противник рассчитывал с такими силами взять Смоленск, крепостная мощь которого намного превосходила все, с чем королевским войскам до сих пор в этой войне приходилось иметь дело. Скорее всего, поход Кмиты под Смоленск преследовал более разведывательные цели, нежели какие-то другие, когда вступать в большие сражения с крупными контингентами войск противника не следовало, но литовский воевода нарушил это правило, за что и поплатился. Со своими мизерными силами Кмита прошел от Витебска до самого Смоленска беспрепятственно, то есть оказался практически уже в глубоком русском тылу, не встретив сопротивления. Ну а дальше искушение взяло верх, и литовский воевода решил повоевать смоленские предместья. Но приблизительно в пяти верстах от города его вдруг встретили русские полки во главе с воеводой И.М. Бутурлиным. Противник вступил, было, в битву, но, не выдержав натиска, отступил к обозу и приготовился к обороне. Баталию остановила ночь. Ночью Кмита понял бесперспективность оборонительного боя: он находился в глубине русских владений с ничтожными силами, а помощи ждать было неоткуда. Во всяком случае, быстрой помощи. Литовский командующий сознавал, что окружить его лагерь имевшему значительный перевес Бутурлину не составит большого труда, и тогда вырваться будет трудно. А потому ночью оршанский староста приказал своему воинству сняться с позиций и отступил. Утром русские не обнаружили противника и бросились за ним вдогонку. Настигнуть уходящих удалось в сорока верстах от Смоленска у деревни Настасьино, на Спасских Лугах. Бутурлин с марша атаковал не готовое к бою, отступающее войско противника и разгромил его наголову. Остатки литовского корпуса спасались бегством. Победителям достались 10 пушек, 50 затинных пищалей и множество пленных. Свои трофеи Бутурлин отослал в Москву. Иван Грозный на радостях щедро наградил победителей. Победа при Настасьино в то горькое для русского царя время стала единственным его утешением. Победа была незначительная, не решавшая стратегических задач, не менявшая общего положения дел на фронте, но все-таки победа. Среди сыпавшихся на русского царя как из рога изобилия неудач, военных поражений, дипломатических провалов, вдруг весть о хоть каком-то успехе. Не исключено и то, что последняя удача, пусть даже такая маленькая, породила в душе царя надежду на изменения к лучшему, но серия последовавших вслед за тем новых неудач перечеркнула ее, поставив все на свои прежние места. Дело в том, что на другом направлении польско-литовского наступления, на новгородском, где боевыми действиями своих войск руководил сам король, обстановка для русской стороны продолжала складываться из рук вон плохо.

Взятием Великих Лук Баторий не довольствовался. Великие Луки были только главным звеном в системе русской обороны этого региона, крепость стояла в окружении других, поменьше. Польский король решил покончить со всеми, не откладывая на следующую кампанию, и это ему удалось. Поздней осенью после небольшого сопротивления под ударами неприятеля пал Невель, после него Баторий без особого труда овладел крепостью Озерище. Труднее пришлось с Заволочьем, где гарнизон крепости, возглавляемый воеводой Сабуровым, держался дольше других, но и он, в конце концов, уступил преимуществу нападавших. Со взятием Заволочья завершился 1580 год, но кампания с ним не обрывалась. Она тем и интересна, что зима не прервала ее, как это было в прошлых кампаниях, и наступление противника продолжилось в наступившем году. В феврале армия Батория дошла до озера Ильмень, взяв по пути с боями города Холм и Старую Русу. Только после этого, оставив за собой все завоеванное, основные силы королевских войск вернулись в Литву.

Впрочем, в последней операции, имевшей результатом падение Старой Русы, сам король не участвовал. Доверив дело своим воеводам, он тогда спешил в столицу, где в феврале открывался очередной сейм и где Баторию предстояло вновь доказывать целесообразность проведения в наступившем году новой кампании и выбивать для нее средства.

А подытожить прошедшую кампанию можно так. Если в результате прошлогодних побед короля в русской обороне образовалась, как мы говорили, серьезная брешь, то теперь оборона на западных границах Московского государства оказалась просто взломанной. Россия потеряла значительные территории, а войска противника стояли всего в нескольких десятках верст от Великого Новгорода, и дорога на него оставалась совершенно открытой. Таким образом, к весне 1581 года Россия стала перед фактом тяжелого военного поражения.

Положение усугублялось ухудшением обстановки на других театрах войны. Неудачи на собственно русской территории были в зимней кампании 1580–81 гг. не единственными. Тогда же в качестве вспомогательной акции часть королевской армии предприняла поход в Ливонию. Здесь литовцы дошли почти до Дерпта и Нейгауза, по пути отбив у русских замок Шмильтен. Причем в этом походе под литовскими знаменами принимал участие со своими дружинами изменивший Грозному царю бывший вассальный ливонский король Магнус. Но более тяжелыми стали здесь потери Москвы на шведском участке фронта. В декабре 1580 года после 13 недель осады шведы приступом овладели крепостью Падис, а в начале следующего года они осадили Везенберг, который, не получая поддержки, не выдержав тесной осады и постоянных обстрелов, в марте 1581 года сдался на условиях предоставления свободы гарнизону. Неутешительные вести приходили и с другого театра, из Карелии. Здесь еще в ноябре шведы заняли Кексгольм, при защите которого погибло две тысячи русских.

Последние поражения в Ливонии практически означали конец русскому военному присутствию в Прибалтике. К весне 1581 года московские воеводы контролировали там лишь узкую полоску в восточной части Ливонии, включая Нарву, Дерпт и еще несколько городов чуть к западу от Чудского озера. Это все, что оставалось от блестяще начатых завоеваний. Но ливонские потери, хоть и тяжелые, но были потерями не своего, чужого. Более удручающе воспринимались утраты своего, кровного. И помимо того что враг захватил исконно русские земли, он оголил довольно протяженный участок границы, чем поставил московскую сторону на грань катастрофы.

Положение не поправилось после еще одной незначительной победы русских на смоленском направлении наступления противника. Мы видели, как в октябре 1580 года неудача подстерегла здесь Баториева воеводу Филона Кмиту, потерпевшего тогда поражение от Бутурлина. Весной следующего года русский успех имел здесь продолжение. В марте во главе небольшого корпуса Бутурлин выступил из района Смоленска и, пройдя рейдом, повоевал окрестности литовских городов Дубровны, Орши, Могилева, Радомля. Встретившись под Шкловом с брошенными против него литовскими отрядами, Бутурлин разбил их наголову, но в битве погиб сам. Частный успех не привел к изменению обстановки.

К весне 1581 года напряжение, связанное с обострением военных событий, несколько стихло, очередной раз уступив место вспышке дипломатической активности. Московские послы Сицкий и Пивов от самых Великих Лук в продолжении всей кампании ездили повсюду за польским королем и, выполняя наказ царя, терпеливо и безропотно сносили все насмешки, лишения и обиды, вплоть до побоев. Оказавшись в начале весны в Варшаве, они предложили польской стороне заключить перемирие на любой устраивающий короля срок и на условиях сохранения каждым из противников того, чем он на настоящий момент владеет. Ведавшие переговорами паны отказались даже доносить королю о такой инициативе русских. Победы вскружили противной стороне голову, положение на фронте сделало ее предельно несговорчивой. В отношениях с московскими дипломатами королевские люди надменностью превзошли самих себя, на любое предложение, а тем более просьбу русских они смеялись им в лицо. Терпеть унижение и бесчестие стало для русских послов при польском дворе делом обычным.

Тогда Грозный прислал к Баторию гонца с просьбой опасной грамоты для новых послов. Старое посольство, как мы видели, оказалось по многим вопросам неполномочным. С присланным гонцом царь уверял короля, что новое посольство сумеет договориться по всему, что касается Ливонии, но, судя по некоторым соображениям, Грозный пытался только протянуть время, получить ту самую передышку, о которой хлопотали Сицкий и Пивов, предлагая перемирие. В своем письме Баторию русский царь сообщал, что «этим послам мы велели договориться подробно насчет Лифляндской земли, как делу пригоже статься; тогда по договору и людей из Лифляндской земли велим вывести, а до тех пор ты бы, брат наш (курсив мой — А. Ш.), людей не собирал и убытка казне своей не делал». Сам гонец получил при этом от царя строгий наказ: «Если король о царском здоровье не спросит и против царского поклона не встанет, то об этом ничего не говорить».