Чтение онлайн

Свое послание польский король заканчивает совершенно неожиданным и необычным для московской внешнеполитической практики приемом: он вдруг вызывает русского царя на поединок: «Назначь время и место; явись на коне, и един сразись со мною единым, да правого увенчает Бог победою!»

Относительно же выдвинутых царем в последний раз территориальных условий надо сказать, что польская сторона отвергла их все. Король не нашел оснований, по которым хоть кто-нибудь из ливонского наследия нужно было оставлять Москве. Баторий не стал даже встречаться с русскими послами и отправил их назад, не удостоив аудиенции. Последнюю грамоту, выдержки из которой тут цитировались, польский король отправил в Москву со своим человеком. Выслушав ее, царь едва слышно произнес: «Мы будем отвечать брату нашему, королю Стефану» и, обращаясь к привезшему грамоту гонцу, в присутствии которого грамота читалась, добавил: «Кланяйся от нас своему государю!»

А государь этот, в то время, как русский царь велел ему кланяться, уже снова шел к русской границе. Был разгар лета 1581 года. Впрочем, границы, как таковой, уже два года не было. Русские крепости, не только пограничные, но и те, что отстояли от границы достаточно вглубь русской земли, были в руках Батория. Не найдя выхода из катастрофического положения в переговорах с врагом и не имея ни мужества, ни сил открыто сразиться с ним, Грозный, хватаясь, подобно утопающему, за соломинку, бросился искать спасения в иностранном посредничестве. Кроме очередного, ставшего уже традиционным, обращения к Германскому императору, Грозный попытался найти содействие у главы католической церкви. С этой целью еще до своего последнего выяснения отношений с Баторием царь отправил с гонцом грамоты в Вену и в Рим.

Из германских земель ответ был настолько же традиционен, насколько традиционно было и само обращение. Вялый, нерешительный, бездеятельный и даже легкомысленный Рудольф отвечал царю невнятно, ссылался на какие-то иные заботы, на отсутствие в его окружении в настоящий момент нужных людей и тому подобное. Впрочем, объяснить такое поведение императора можно какими угодно свойствами его натуры, только не легкомыслием. Безусловно, хозяин венского двора обладал таким свойством, даже в избытке, но не в отказе содействовать московскому царю оно проявилось. Верхом легкомыслия как раз было бы согласиться на предложения кремлевского властелина поучаствовать в его сомнительных военных авантюрах.

Иной была реакция папы Григория XIII.

Нет, блюститель престола Св. Петра не загорелся желанием мобилизации военной помощи Москве, не бросился поднимать своих духовных подданных к походу против Батория. Это и понятно. Католическая Речь Посполитая была ближе Римскому Первосвященнику, нежели православная Русь. Вместо этого папа решил примирить Батория с Грозным, и в этом был его тонкий политический расчет. Дело в том, что тогдашний обладатель престола Св. Петра не страдал политической и религиозной близорукостью. Он хоть и устроил в Риме иллюминацию в честь резни гугенотов во Франции в Варфоломеевскую ночь, но все же признавал пользу от контакта с государями, исповедующими иные направления христианства. Так, например, он видел выгоду от союза с Россией против Турции. Тогда католическая Европа с трудом противостояла против турецкой экспансии, а то и вовсе не могла ей противиться. Османскую империю поддерживали другие мусульманские страны и народы. Григорий XIII из далекого Рима сумел разглядеть в Московском государстве потенциального противника Турции, а следовательно, союзника себе, и в этом смысле ссора Москвы с одним из подвластных в духовном отношении Риму европейских монархов была папе не на руку.

В свою очередь, своим обращением к блюстителю апостольского престола русский царь сам давал немало оснований надеяться на него как на союзника в борьбе против мусульманского Востока. Так в последнем послании к Григорию XIII Грозный писал:

«Мы хотим быть в союзе и согласии с тобою и императором Рудольфом и сражаться вместе против всех мусульманских правителей, с тем, чтобы отныне и далее не проливалось никакой христианской крови, и христианские народы жили в мире, освобожденные от рук мусульман. Мы желаем, чтобы ты, папа Григорий, священник и наставник Римской церкви приказал Стефану Баторию прекратить пролитие христианской крови».

Кроме того, Рим не оставлял мысли объединения христианских церквей под своим патронатом, и в этом направлении были уже видны позитивные для него сдвиги. Церковная уния ступила на русские земли Литвы и за весьма короткое время достаточно там преуспела. Правда, на этом успехи унии и остановились и дальше не пойдут. Но на то время у папы были еще основания надеяться на лучшие перспективы, а для этого нельзя было раздражать главного представителя восточного направления христианства излишним унижением, отвоевывая у него земли.

Не последнюю роль в решении папы стать посредником между Грозным и Баторием сыграл посол императора Рудольфа в Ватикане, некто Кобенцель, ранее бывавший в России, доброхотствующий ей и сумевший настроить римского первосвященника в ее пользу. «Несправедливо считают их (русских — А. Ш.) врагами нашей Веры, — доносил посол в Вену так, что его донесение становилось достоянием папы, — так могло быть прежде: ныне же россияне любят беседовать о Риме; желают его видеть; знают, что в нем страдали и лежат великие мученики христианства, ими еще более, нежели нами уважаемые; знают, лучше многих немцев и французов, святость Лоретты; не усомнились даже вести меня к образу Николая Чудотворца, главной святыне сего народа, слыша, что я древнего закона, а не Лютерова, для них ненавистного».

В конце концов, папа Григорий XIII решился на посредничество и для примирения воюющих сторон направил своим полномочным послом к Баторию и дальше в Москву известного богослова, члена монашеского ордена иезуитов Антония Поссевина. Тот застал короля в Вильно перед выступлением в поход. После первой встречи иезуита с Баторием могло показаться, что миссия папы не будет иметь успеха. Воинственно настроенный король был не расположен к миру. На предложение своего духовного владыки он отвечал его доверенному лицу так: «Государь московский хочет обмануть Св. Отца; видя грозу над собою, рад все обещать: и соединение Вер и войну с турками; но меня он не обманет. Иди и действуй: не противлюсь; знаю только, что для выгодного и местного мира надобно воевать: мы будем иметь его; даю слово… Если государь московский не хочет уступить мне малых городков ливонских, то я пойду к какому-нибудь большому его городу, ко Пскову или к Новгороду, и только возьму один какой-нибудь большой город, то все немецкие города будут мои».

Но, не разделяя устремлений Рима, Баторий не противодействовал папской миссии. Он пропустил Поссевина через свои владения и проводил того до московской дороги, пожелав успеха в Москве. Но, естественно, ждать результатов не стал. Король давно был убежден в том, что лучшим средством добиться от противной стороны уступчивости является оружие. В самом начале августа 1581 года королевская армия, выступив из Вильно, следуя через Полоцк и Сокол, вторглась на территорию, которая совсем, казалось бы, еще недавно была русской. Началась кампания 1581 года.

Дорога во все стороны Московской державы лежала открытой. Россия тогда словно оцепенела от поражений и горечи потерь. Она казалась бессильной, беззащитной и чуть ли не парализованной. Конечно, такое впечатление было во многом обманчивым, потенциал России был далеко не вычерпан и таящиеся в ее недрах силы еще о себе скажут. Но на тот момент она производила удручающее зрелище. Располагая неисчислимыми воинскими силами, мощными крепостями с гарнизонами и с арсеналами, наполненными оружием и боеприпасами, Россия в то же время была готова впасть в полную апатию. На воевод, хоть и уступающих западному противнику в искусстве войны, но в большинстве своем не страдающих недостатком мужества и решимости, вдруг нашло какое-то безразличие к происходящему. Объяснение этому может быть только одно. Потеряв веру в победу, а с ней и остатки воли, царь полностью утратил способность к действиям. Два десятилетия Грозный приучал свое окружение к безропотному и раболепному повиновению, выхолостив у него все зачатки самостоятельности и инициативы. Если что-то и проявляли русские военачальники такое, что могло бы называться инициативой, то оно тут же либо подавлялось сверху, либо царь демонстративно поступал напротив. Правом на инициативу обладал только Иван Васильевич, причем последней у него было с избытком. И вдруг у царя словно опустились руки. Крупные поражения привели его в подавленное и смятенное состояние. Естественно, что воеводы оказались в недоуменном и неясном для себя самих положении. Все, что смог тогда царь, это отдаться на волю Божью и посоветовать сделать то же самое своему воинству. «Промышляйте делом государевым и земским, — написал он тогда в своем очередном обращении ко всем воинским чинам, — как Всевышний вразумит вас и как лучше для безопасности России. Все упование мое возлагаю на Бога и на ваше усердие». И нельзя не признать правоты Карамзина, когда он, характеризуя тогдашнее душевное состояние московского общества, записал: «Зрелище удивительное, навеки достопамятное для самого отдаленнейшего потомства, для всех народов и властителей земли; разительное доказательство, сколь тиранство унижает душу, ослепляет ум привидениями страха, мертвит силы и в государе и в государстве! Не изменились россияне, но царь изменил им!»

Отчаявшись добиться военной победы или хотя бы просто стабильного положения на фронте, Грозный бросился искать спасения дипломатическими методами и в этом тоже потерпел фиаско, так что международная изоляция России продолжалась. Правда, в Москву уже спешил полномочный папский посол со спасительной миссией, но кремлевский хозяин пока об этом еще ничего не знал, и его государство не могло ему тогда не казаться стоящим на грани катастрофы.