Чтение онлайн

— Да, конечно. Я упомянул об этом в связи с нашими страхами относительно моей безопасности. В общем, теперь можем жить спокойно. Мы с вами думали, что Ферриньо где-то тут, а оказалось, он прятался в Милане.

— Да, но нельзя было исключать и возможности того, что за него попытаются отомстить дружки, пока он сам где-то отсиживается и ждет, когда все успокоится.

Балестрини усмехнулся. Резкая реакция капитана на заданный вопрос и вообще его тон вызывали у него некоторое раздражение. Де Дженнаро всегда говорил «дружки», а не «друзья», чтобы показать свое презрение к «красным бригадам». Однако в его отношении к ним не было идейного осуждения, безоговорочного неприятия. Балестрини привык, что офицеры из корпуса карабинеров и полиции всегда занимают самую непримиримую, ультраправую политическую позицию. В том числе и полковник Винья — сторонник и горячий энтузиаст самых решительных мер против всех, кто затевает уличные беспорядки. Де Дженнаро же как-то говорил — и Балестрини не видел причин ему не верить, — что он всегда голосовал за социал-демократов, во всяком случае до скандала с «Локхидом» [33] . Впоследствии у них не было больше случая возвратиться к этому вопросу, и Балестрини, разумеется, не желал совать нос в такое сугубо личное дело.

— Как бы то ни было… как бы то ни было, я думаю, теперь нам уже не о чем волноваться, — сказал Де Дженнаро, не глядя помощнику прокурора в глаза. Взгляд его был устремлен на пакет, который интриговал и Балестрини.

— Что это там у вас? — спросил Балестрини, указывая на сверток ножом для бумаги. И как только Де Дженнаро поднял глаза, его пронзило удивительное ощущение: глаза Бауэра … как это еще можно выразить… Что-то знакомое, но в то же время неожиданное.

— Так что там?

— С телефоном у вас все в порядке. Никто не подслушивает ваши разговоры… Я хочу сказать, кроме нас…

— Ну да, — кивнул удивленный Балестрини. В чем дело, что это с ним? Неужто Де Дженнаро вдруг смутился? Почему? С иронической улыбкой он следил, как капитан торопливыми, нервными движениями извлек из пакета обыкновенную катушку с магнитофонной лентой. При этом Де Дженнаро неестественно покашливал, так что на него было просто жалко смотреть.

— Ну и что же?

— Так вот… уж не знаю, правильно ли я поступил, но, во всяком случае, полагаю, что раз уж она ко мне попала… то с моей стороны следовало бы вам доложить, — с усилием закончил Де Дженнаро, протягивая Балестрини катушку с пленкой.

— Благодарю вас.

— А сейчас прошу меня извинить, я должен бежать.

Балестрини с изумлением проводил его взглядом, затем позвонил курьеру. На сей раз, как ни странно, это принесло результат — тот сейчас же явился.

— Не могли ли бы вы мне ненадолго достать магнитофон? — любезно осведомился Балестрини. Старик Винченти был человек надежный, хоть и очень медлительный. Он долго молча мялся в дверях, потом темные морщины на его старом лице пришли в движение, и наконец, пожевав губами, он пробормотал:

— Поищем… наверно, достанем… вот доктор Якопетти сегодня утром…

С магнитофонами была просто комедия, но она уже никого не веселила. Получить магнитофон превратилось в целое дело — их было всего несколько штук, а требовались они постоянно. Но однажды случайно стало известно, что еще с 1971 года всем преторам Республики полагается казенный магнитофон. Только пользоваться ими оказалось невозможно: не было кассет с магнитофонной лентой, а работники канцелярии отказывались покупать их без разрешения Счетной палаты [34] , иначе потом хлопот не оберешься или придется платить из своего кармана. Так с 1971 года полторы тысячи очень дорогих специальных магнитофонов неподвижно лежали мертвым грузом в районных судах, а в прокуратуре и, наверно, также в апелляционном, верховном судах и во всех других судебных учреждениях они были большой редкостью.

Однако не прошло и пяти минут, как Винченти, громко сопя от усилий и гордости, водрузил перед Балестрини на письменном столе магнитофон и ушел, попросив вернуть его не позднее одиннадцати.

Сначала безмолвный шелест крутящейся ленты заставил Балестрини подумать, что на ней вообще ничего не записано или же записи стерты. Он уже хотел нажать кнопку быстрой перемотки, когда после сухого щелчка вдруг услышал собственный голос. Он узнал себя не сразу и удивился, что говорит чуть нараспев, с чисто римской интонацией, — раньше он за собой этого не замечал. Затем послышался голосок Ренаты — она докладывала ему, что сказал врач, который был у девочки: фарингит с небольшой температурой.

Это позволило ему установить, что запись сделана пять-шесть дней назад. Потом снова щелчок, короткая пауза и начало записи следующего разговора. Снова голос Ренаты, но звучащий по-другому — тоном выше, напряженно.

— …Я ведь просила не звонить мне сегодня утром.

— Но ты знаешь, что я не могу без тебя, — тотчас ответил совершенно незнакомый ему мужской голос. Несколько секунд молчания, потом снова тот же голос: — Ты давно одна дома?

— Андреа только что ушел.

— Что ты собираешься делать сегодня утром?

— А что я могу делать? Приберусь немного в доме…

— Может, увидимся?

— Я сказала тебе, Джино, нет.

Непроизвольным движением Балестрини остановил дьявольский аппарат. Голос определенно незнакомый, но «Джино», черт возьми, это имя что-то ему говорило! Он снял очки и потер глаза. Джино? Пошарив наугад в среднем ящике стола, он нашел коробочку с мятными леденцами и положил два-три в рот. Возможно ли? Джино — так звали человека, от которого у Ренаты был ребенок, потом, воспользовавшись тем, что его призвали на военную службу, он незаметно исчез. Это произошло довольно задолго до того, как Балестрини познакомился с Ренатой. Девочка уже ходила и начинала говорить — очаровательная обезьянка с таким же беззащитным и трогательным личиком, как у матери… Неужели это действительно он?

Балестрини снова нажал на кнопку, и охватившее его сначала любопытство сменилось чувством горечи. Ему казалось, что он видит перед собой печальные глаза Ренаты, видит, как она, вобрав голову в плечи и прислонившись спиной к стене, стоит в полутемном коридоре и разговаривает по телефону. В одной руке у нее трубка, другую она прижимает к груди и настороженно прислушивается — у прислуги свои ключи, и она является, когда ей вздумается.

Он отчетливо представил себе Ренату и неожиданно понял причины множества мелких перемен в жене, которые до того не понимал. Ему даже стало ясно (при этом он от боли закрыл глаза), откуда этот тяжелый запах алкоголя — раз или два он почувствовал его наверняка.

И вот, фраза за фразой, пауза за паузой, Рената то защищалась, то обвиняла, то спорила, но так или иначе двадцать минут не отходила от телефона и закончила разговор только тогда, когда наконец явилась прислуга с хлебом и молоком. Ее собеседник намекал на какие-то свои дневные свободные часы: видимо, он не был связан определенным распорядком работы. Наверно, он коммивояжер или кто-то в этом роде. Балестрини почувствовал дрожь в коленях, когда услышал, что Джино нередко дежурит возле его дома, выжидая, когда он уедет, а потом заходит в телефонную будку напротив их подъезда. Он начал лихорадочно рыться в памяти, но, увы, ведь он всегда так плохо запоминает лица. Да имеет ли какое-нибудь значение, вспомнит он или нет, как выглядит человек, который мог быть этим Джино. Он остановил ленту как раз в то мгновение, когда зазвонил телефон. Подождал, насчитав семь звонков, пока тот замолчит.

Ни злости, ни раздражения, ни возмущения. Лишь унижение, горечь, удивление и растерянность, но прежде всего — страх, страх, страх. Что же будет? Перед ним лежало не досье с результатом следствия, которое он должен изучить, сидя у себя за столом с уголовным кодексом в руках. Он знал, что абсолютно не способен объясниться с Ренатой, говорить с ней о том, о чем всего полчаса назад не мог и помыслить. Но молчать будет еще ужасней. Как, как все это могло случиться? Внезапно, без всякой внутренней связи, он вспомнил, как был смущен бедняга Де Дженнаро, и ощутил прилив горячей симпатии к капитану. Балестрини понял, насколько неловко должен был чувствовать себя Де Дженнаро. Должно быть, он долго раздумывал, как поступить: искушение умыть руки, наверно, боролось в нем с желанием оказать дружескую услугу. Но сознание того, что Де Дженнаро, а до него сотрудник, занимающийся записью телефонных разговоров, слышали эту беседу, заставило Балестрини еще глубже ощутить весь позор и комичность своего положения.