Чтение онлайн

Возможно, что неким необъяснимым образом это упражнение в черной меланхолии помогло ему проникнуться сатанинским духом Глостера. Если же нет, никогда еще страхи актера перед премьерой не были столь необоснованны. Ибо на сей раз предчувствие провала обернулось рождением настоящего театрального чуда — насмерть перепуганный актер ступил на сцену шаркающим горбуном, а покинул ее подлинным героем. Появившись из затемнения, он медленно заковылял к авансцене, чтобы произнести свои первые слова, не знающие себе равных в выражении атмосферы всего действия:

Здесь нынче солнце Йорка злую зиму

В ликующее лето превратило...

И с этих захватывающих ритмических строк до предсмертных судорог он держал зрителей в почти нечеловеческом напряжении. Cognoscenti, удостоенные чести присутствовать на премьере, и теперь, тридцать лет спустя, продолжают утверждать, что никогда больше ни Оливье, и никто другой не демонстрировали игру столь безупречную и исполненную такой гипнотической силы.

По-видимому, прошло незамеченным, что в первый монолог были вставлены строки из длинной речи Глостера во 2-й сцене III акта “Генриха VI”. Это полнее осветило характер Ричарда, позволило актеру разнообразить темп и подать образ короля-маньяка в более саркастическом духе, чем было принято. Такой прием целиком отвечал задачам Оливье, как и все в этом тщательно продуманном спектакле.

Гром аплодисментов при падении занавеса свидетельствовал о несомненном успехе. Оливье с тревогой ждал приговора критики. Он не ложился до трех часов ночи и читал рецензии, довольно часто прикладываясь к бутылке. Это был самый настоящий триумф. Отзывы были сногсшибательными: ”Шедевр...", “Лучший Ричард нашего времени...”, “На грани гениальности…”

Четыре дня спустя воскресная пресса выпустила новый залп оглушительных похвал. Дж. К. Трюин писал в “Обсервер”:

“Слишком часто исполнители шекспировского Ричарда III отказывали своему герою в уме. А без этого образ не существует. Не то здесь. Трактовку м-ра Оливье отличает счастливое соединение интеллекта и драматической силы, холодной рассудочности и пыла. Перед нами наконец предстает подлинный Глостер с присущей ему двойственностью — мыслящий и действующий, личина и сущность. К счастью, Оливье не сгущает трагические краски, изображая законченного злодея с каменной квадратной челюстью. Каждый монолог этого Ричарда окрашен в новую тональность. Его стремительная, беглая речь есть продукт столь же быстрого ума. Внешне он похож на хромую пантеру, но голова его в полном порядке. Другие исполнители с пылким сценическим воображением воплощали Кровавого короля, вепря, василиска, пойманного паука; но никто на нашей памяти так не обнажал интеллект узурпатора, сделав оправданным каждый ход на доске, от брошенного в начале вызова до отчаяния и смерти в финале”.

Верный себе Эгейт (”Санди Таймс") предъявлял мелочные претензии к трактовке и декламации Оливье. Но в конце концов и он снизошел до похвалы:

”В том, что мы увидели в среду, жил дух Ирвинга — во всей этой чертовщине, саркастической наглости, яркой выразительности, в неприкрытом коварстве и ужасе. Я могу упрекнуть м-ра Оливье лишь в том, что он открывает публике слишком многое… Этот Ричард последователен от начала до конца; актер полностью раскрывает образ так, как он его видит и как позволяют ему его физические данные… Даже если это не Шекспировский Ричард, это бесспорное создание м-ра Оливье, запоминающееся своей нарастающей силой и магнетизмом”.

На утреннике, играя Ричарда во второй раз, Оливье испытал странное и глубокое удовлетворение. За двадцать лет работы в театре он впервые совершенно владел собой, чувствуя себя уверенно и свободно. Еще не успев произнести первые строки, он инстинктом ощутил, что зрители в его руках. Он со стыдом признавался, что это “захватывающее и головокружительное чувство” настолько ударило ему в голову, что на какое-то время он даже забыл о своей хромоте. Он был до конца уверен в своей власти над публикой. Его пьянило сознание того, что как актер он достиг сейчас вершины.

Почему Оливье так великолепно сыграл именно эту роль и именно в это время? В известной мере он был обязан своим успехом совету Гатри, чья правота стала ему сейчас особенно очевидна: надо любить своего персонажа или, если это совершенно невозможно, до конца понять причины сделавшие его злодеем. Но решающую роль в покорении Олимпа сыграло то, что огромная ноша легла на плечи Оливье в момент когда он обладал уже и опытом, и зрелостью, чтобы поднять ее. Роджер Бэннистер допускал, что никогда не преодолел бы четырехминутного барьера в беге на одну милю, если бы рядом не было троих соперников, по очереди готовых наступить ему на пятки. Косвенным образом Оливье так же вынуждали к титаническому усилию. Его преследовал страх перед критиками, во все глаза следившими за его возвращением. Еще больше он боялся скопировать вулфитовского Ричарда, вызвавшего всеобщее восхищение. Гордость заставляла его искать и добиваться чего-то иного.

Оливье начал с возвращения к Ирвингу или, вернее, к старым актерам, подражавшим его голосу. (Так же когда-то обращался к Ирвингу Гилгуд, готовя своего первого Макбета.) Он тщательно придумывал наружность героя (”Я обычно иду от внешнего к внутреннему”). Он вспоминал своего нью-йоркского мучителя Джеда Харриса и физиономию диснеевского Серого Волка; дьявол, воплотившийся в Адольфа Гитлера, тоже маячил у него перед глазами. Из предварительных набросков и бесконечных упражнений перед зеркалом возник вызванный им к жизни злой дух — с вытянутым носом пресмыкающегося, прямыми волосами до плеч, черными с рыжим отливом, и мертвенно-бледными бородавчатыми щеками, являвшими разительный контраст с ярким тонким ртом. По словам Харкорта Уильямса, он приобрел такой сатанинский вид, что актеры за кулисами старались обходить его стороной. Но это была только внешность. Главное заключалось в том, что благодаря двадцатилетнему актерскому стажу он и изнутри сумел показать то же всепоглощающее зло.

После пятнадцати лет лидерства Гилгуда некоторые теперь громогласно провозглашали Оливье самым выдающимся среди ныне здравствующих актеров. Гилгуд откликнулся на это с присущим ему благородством. Он преподнес Оливье в дар одно из своих драгоценных сокровищ — меч, с которым Ричарда III играл Эдмунд Кин и который получил в 1873 году Ирвинг, выступив в этой роли. На реликвии появилась дополнительная надпись: ”Джон Гилгуд дарит этот меч, полученный им в 1938 году от матери, Кэйт Терри Гилгуд, своему другу Лоренсу Оливье в знак восхищения его исполнением Ричарда III в ”Нью-тиэтр”, 1944”.

Оливье, ненавидевший поиски ”самого великого актера” и ничуть не желавший получить соперника вместо друга, был глубоко тронут. Впрочем, Гилгуд, актер совершенно иной индивидуальности, никогда не остался бы без сторонников на этом театральном турнире. К несчастью, теперь от сравнений сильнее всего страдал актер, чьим Ричардом еще недавно так восхищались, Дональд Вулфит, трудолюбие которого не знало себе равных, стал широко известен во время войны. В 1944 году, демонстрируя чудеса памяти, выносливости и многогранности, он выступал в репертуаре из восьми спектаклей, каждый вечер появляясь в другой пьесе — семи шекспировских и одной Бена Джонсона. ”Он один являет собой Национальный театр”, — писал кто-то из критиков. Но после нескольких великолепных постановок в “Нью-тиэтр" Вулфит стал жертвой сравнений, не всегда в статочной мере учитывающих, что у него не было столь сильных партнеров, как у Оливье и Ричардсона. В таких обстоятельств родилась язвительная шутка Гермионы Джингоулд: "Tour de force Оливье вынуждает Вулфита к турне по провинциям". О соперничестве Оливье и Вулфита в падком на сплетнн театральном мире сложено много остроумных и нередко приукрашенных анекдотов. На самом же деле они почти не были знакомы и никогда не относились друг к другу враждебно. В апреле 1944 года, когда некий критик сообщил, будто Оливье с пренебрежением отозвался о вулфитовском Лире, Оливье специально написал письмо критику, подчеркнув, что это “абсолютно ни на чем не основано”, что он даже не видел спектакля и питает к работе Вулфита только уважение. Более того, копию этого письма он отправил Вулфиту, выразив попутно свое огорчение и надежду ”в самом ближайшем времени посмотреть Вашего короля Лира — как только удастся достать билет”. Биограф Вулфита, Р. Харвуд, отмечал, что ”дружеская акция Оливье тронула Вулфита, который стал относиться к нему с трепетом и преклонением. Он признал Оливье, хотя и не без зависти, первым среди представителей театрального ремесла”.

В начале нового года репертуар ”Олд Вика” пополнился ”Дядей Ваней” с Ральфом Ричардсоном в заглавной роли. Игравший Астрова Оливье репетировал спектакль с большим трудом. ”Я никак не мог вдохнуть во все это жизнь. Наконец настала генеральная репетиция, и, когда я увидел себя в зеркале, в гриме, дотронулся до пенсне на носу, роль внезапно встала на место”. Он, безусловно, точно схватил внешний облик героя, но, по мнению многих критиков, не до конца раскрыл его внутреннюю непосредственность и слабость. Харкорту Уильямсу, игравшему Серебрякова, казалось даже, что Оливье и Ричардсону стоило поменяться ролями.

По сравнению с тремя предыдущими постановками эта была неудачей. Впрочем, ничто не могло омрачить исключительного успеха сезона 1944/45 годов, провозглашенного живым примером реальных возможностей Национального театра. С точки зрения многих, за всю войну не было более впечатляющего и обнадеживающего театрального начинания. “Сегодня в Лондоне мы стали свидетелями начала золотой эры на театре”, — писал Биверли Бакстер.

Оливье прочно водрузил свой флаг на самой высокой профессиональной вершине. Теперь, в последние недели войны, он готовил к взлету жену, руководя ее работой в драме ”На волоске”. Выбор для постановки экстравагантной аллегории Уайлдера, названной им “историей человечества в комиксах” и перенасыщенной необычными приемами и символикой, был весьма рискованным шагом. На американском спектакле, например, зал после антракта заметно опустел. Этого не случилось в Англии, где притягательная сила мисс Ли всегда обеспечивала полные сборы, но на гастролях в провинции сама пьеса, безусловно, ошарашила публику. 16 мая 1945 года — в теплом мареве, оставшемся от миллиона костров, зажженных восемь дней назад в честь Победы, — состоялась лондонская премьера драмы в театре ”Феникс”.