Чтение онлайн

В проклятом царе Оливье, который вызывал и мгновения полного ужаса, и проблески истинного сострадания, увидели его tour de force. При этом отмечалось, что акробатические ужимки Пуффа порой делали неразборчивым текст и что артист стремился к дополнительным комедийным уловкам, хотя блистательное остроумие Шеридана отнюдь не нуждалось в усовершенствовании. Однако в успехе у публики сомневаться не приходилось. На ”Критике” зал умирал от хохота, наслаждаясь м-ром Пуффом, который вплывал на облаке, которого с риском для жизни спускали на веревке, в которого стреляли из пушки и выбрасывали на авансцену прямо из-под потолка. Даже Оливье, постоянно занимавшийся в театре отчаянной акробатикой, в жизни не проделывал таких кульбитов, как в роли Пуффа, взмывавшего на бутафорском облаке под колосники. Однажды на утреннем спектакле это едва не кончилось несчастьем. Канат, предназначенный для спуска вниз, был по недосмотру выпущен из зажимов и выскользнул у него из рук; Оливье избежал падения с высоты в тридцать футов лишь благодаря тому, что смог ухватиться за тонкую проволоку, к которой крепилось облако, и провисел так, пока не подоспела помощь.

С точки зрения чистой театральности Оливье достиг своего зенита: возможно, он и выставлял себя напоказ, но не становился от этого менее привлекательным. Каждый вечер он удостаивался бурных оваций, а на закрытии сезона несколько тысяч поклонников устроили беспрецедентную сцену, собравшись у здания ”Нью” и скандируя ”Мы хотим Ларри”; объектом такой массовой истерии Оливье не становился со времен своего появления на Бродвее после выхода в прокат “Грозового перевала”.

Бакстер в ”Ивнинг Стандард” подвел следующий итог: “Лоренс Оливье растет у нас на глазах. Его ум придает блеск всему, чего он ни коснется. Ни в чем не повторяя себя, этот актер создает каждую роль с такой самобытностью и проникновением, что остается задуматься, есть ли предел его возможностям”.

В конце апреля 1946 года, едва завершив свой головокружительный сезон, труппа ”Олд Вика” отправилась в Нью-Йорк на полуторамесячные гастроли в театре "Сенчури”. Выздоровевшая Вивьен поехала вместе е мужем. Шумная реклама, предварявшая в 1940 году “Ромео и Джульетту” Оливье, и на этот раз предшествовала визиту английских актеров. Узнав, что им предстоит лицезреть великолепную ансамблевую игру, нью-йоркские зрители осаждали кассы. Критики проявили подобающую настороженность, предпочитая недооценку переоценке. Две части “Генриха IV” удостоились сдержанных похвал, но стоило Оливье показать своего Эдипа, как битва была выиграна и все запруды смыты потоком восхищенных эпитетов. Джон Мейсон Браун в исключительно тонкой статье о пяти ролях Оливье произнес, наконец, «это драгоценное, опасное, решающее слово — "великий"». “Этот Эдип, — писал он, — один из тех образов, в которых кровь смешана с электричеством. Он притягивает молнии с неба. Он так же ужасает, принижает и наводит на нас страх, как одно из грозных явлений природы. Даже в трепете он никогда не теряет величия”.

Незадолго до окончания коротких гастролей нью-йоркские театральные критики провозгласили Оливье лучшим актером Бродвея сезона 1945/46 годов — сезона, видевшего возвращение таких талантов, как Уолтер Хастон, Реймонд Мэсси, Морис Эванс, Ланты и Оскар Гомолка. Все шесть недель театр был наполнен до отказа, даже на утренних спектаклях в разгар летней жары.

В самом начале бродвейских гастролей Оливье, по свидетельству журнала “Нью-Йорк Таймс”, находился ”в расцвете сил — загорелый, отдохнувший, спокойный, готовый броситься в драку”. Полтора месяца спустя всего этого уже не было и в помине. Ему шел сороковой год. В дополнение к невероятному пятиборью, включавшему роли Хотспера, Шеллоу, Астрова, Эдипа и Пуффа, материальные соображения вызвали необходимость воскресной работы на радио. После двух лет почти непрерывных усилий начинало явственно сказываться огромное физическое и умственное напряжение. Нервы были взвинчены, ему постоянно снилось, что он падает вниз с огромной высоты, играя Пуффа, или попадает в авиационную катастрофу.

Супруги Оливье вылетели из Нью-Йорка в Лондон на трансатлантическом самолете компании “Пан-Америкен”. Едва они покинули аэропорт Ла Гардиа, загорелся внешний двигатель на правом борту. Пассажиры беспомощно смотрели в иллюминатор на охваченное пламенем крыло. Затем двигатель целиком отвалился у них на глазах. Самолет стремительно терял высоту, и пилот, капитан Сэмюэл Миллер, лихорадочно выискивал место для приземления. К счастью, через просвет в облаках удалось обнаружить маленькое летное поле в Уиллимэнтике (штат Коннектикут), однако летчик не смог выпустить шасси. Пришлось производить аварийную посадку. Только великолепная квалификация пилота спасла жизнь пятидесяти пассажирам: прокатившись с полмили на брюхе, самолет наконец застыл на месте. “Это было великолепной, почти нечеловеческой работой, — рассказывал впоследствии Оливье. — Настолько великолепной, что все пассажиры стоя аплодировали летчику”. Нельзя сказать, чтобы этот случай развеял предубеждение Оливье против авиации, зато мучивший его кошмар исчез.

Позволив себе продолжительный летний отдых в Нотли — с теннисом, садоводством и работами на своей маленькой ферме, — чета Оливье возвратилась на лондонскую сцену в сентябре 1946 года. Вивьен начала с того же, чем закончила, поскольку “На волоске” возобновили в “Пиккадилли-тиэтр”. Оливье, в старой упряжке с Бареллом и Ричардсоном, готовился к третьему сезону в “Олд Вике”, собираясь на этот раз не начинать с неброской роли, но сразу сделать мощную и честолюбивую заявку. Он ставил “Короля Лира” и играл в нем заглавную роль.

В театре Лир считается одним из самых трудных шекспировских персонажей: некоторые актеры утверждают, что его вообще невозможно сыграть. Подступив к этому Эвересту, Оливье, если верить одним критикам, “поднялся на самую вершину… достиг головокружительной высоты”, а если верить другим, “так и не смог его покорить”. Отзывы оказались столь противоречивыми отчасти потому, что у всех в памяти еще жили другие незаурядные трактовки роли. Всего два года назад Эгейт объявил, что за все время своей работы в “Санди Таймс” он не видел более выдающегося воплощения шекспировского характера, чем Лир Вулфита. Харкорт Уильямс, который ставил “Короля Лира” на сцене “Олд Вика” в 1931 году, признавая свою возможную пристрастность, все-таки утверждал, что из четырех виденных им Лиров — Бенсона, Гилгуда, Вулфита и Оливье — именно Гилгуд в его спектакле подошел “ближе всех к титаническому герою”. Некоторые рецензенты сочли Оливье недостаточно трогательным, в сценах краха и безумия, и роль в целом показалась им чуждой его дарованию. Биверли Бакстер писал: “Король Лир кладет его на обе лопатки, словно в схватке тяжеловесов. Храбрая попытка Оливье внести какие-то нюансы в величественную, но целиком покоящуюся на штампах роль окончилась явной неудачей”. Но были и такие, кто превозносил его игру до небес. По мнению Дж. К. Трюина, Оливье, не справившись только со сценой в шалаше, стал “лучшим из всех виденных нами Лиров”. Алан Дент восхищался “великим” Лиром, “огромной и ничем не омраченной победой. В этой сложнейшей из ролей есть все, чем она должна обладать в идеале”. "Безошибочно! На одном дыхании! — гремела “Таймс”. — Ни один актер не обладает той творческой силой, с которой Оливье покоряет каждую ступень на пути своего героя”.

У публики ”Король Лир” пользовался несомненным успехом. Спектакль прошел сорок восемь раз, и в зале никогда не было свободных мест. Кеннет Тайней в своей весьма сдержанной оценке этого, по его выражению, ”среднего Лира” упомянул, что ”Олд Вик” превращается в миф, и жаловался на ”шумные армии наивных клакеров, которые ежевечерне набивали ”Нью” до отказа”, угощая актеров ”одними лишь овациями”!.

Вероятно, прав был критик, заметивший, что постановка, не открывшая нам ничего нового ни в Лире, ни в его исполнителе, подчеркнула вместе с тем в искусстве Оливье одну существеннейшую черту — неугасимую искорку юмора, таящуюся под актерской маской. Даже в Лире он нашел элемент комического. Одним это казалось достоинством, другим — недостатком. ”Его Ричард III стал эталоном, а его Хотспер уникален, — писал Тайней, — но в нем нет врожденного величия; он страшится пафоса и, играя стариков, не может не показать отвисшую челюсть и лукавые, бегающие, как у воришки, глаза — то есть не может не быть смешным”.

Джеймс Эгейт, который принял ”блестяще задуманную и исполненную” трактовку с оговорками, также обратил внимание на мрачный и неожиданный юмор, живший в этом Лире. Такое наблюдение привело критика к самому глубокому проникновению в искусство Оливье: ”Я убежден, что Оливье — комедиант по натуре и трагик по профессии. В трагических ролях он обуздывает свое чувство смешного, но мне видно, как он его обуздывает”.

“Комедиант по натуре и трагик по профессии”. Это принципиальная черта Оливье, которую вновь и вновь отмечают и критики, и актеры. Вряд ли можно найти лучшее и столь же компактное определение самой сути его искусства.

Глава 16

ФИЛЬМ “ГАМЛЕТ”

1 января 1947 года в списке новогодних награждений значилось, что дворянское звание пожаловано еще одному человеку театра — Ральфу Ричардсону. Это известие вызвало вопрос: если Ричардсон, то почему и не Оливье? Харкорт Уильямс рассказывал всем в “Олд Вике”, будто премьер-министр хотел наградить театр, но не знал, кого именно выбрать из актеров-режиссеров. Двум звездам пришлось тянуть жребий. В эту версию никто не поверил. В основном все сошлись на том, что Оливье пал жертвой консервативного предубеждения против разведенных лиц.

Такое объяснение казалось самым правдоподобным. Никто не обратил внимания на то обстоятельство, что Ричардсон был старше Оливье на четыре с половиной года и первым из троих получил приглашение возглавить “Олд Вик”. Кроме того, было бы неслыханной щедростью пожаловать награды двоим актерам сразу, если за последние пятьдесят лет подобную честь снискали всего восемнадцать представителей этой профессии. Так что м-р Оливье работал теперь с сэром Ральфом. Прежде, во времена театральной конкуренции, такое отличие должно было бы вызвать острое соперничество. Однако в данном случае об этом не было и речи. Ричардсон согласился на титул лишь после того, как удостоверился, что Оливье тоже не будет ущемлен. И точно так же, удостоившись дворянского звания полгода спустя, Оливье написал Гилгуду о том чувстве неловкости, которое он испытывал, получив признание раньше. Троих столпов английской сцены связывали редкостная симпатия и взаимопонимание.