Чтение онлайн

– Ах, ты меня не понимаешь! – отчаялся Лот.

– Я тебя понимаю, чужеземец, – тонко улыбнулся лекарь. – Ты растерян. Ты не знаешь, что для тебя лучше. Ты боишься совершить ошибку. А все потому, что ты мыслишь и чувствуешь как свободный человек. Но ты несвободен, как и любой из нас в этой стране. Ты – раб. А она – даже не госпожа твоя. Она – дочь божественного Владыки, и сама – богиня. Пойми это – и все для тебя будет просто.

Сказав это, лекарь кротко кивнул и вышел.

7

Тайный обряд в святилище храма Амона давно стал для стареющего фараона утомительной обязанностью. Ему шел уже шестьдесят третий год, и тридцать из них он единолично правил огромной страной, а еще прежде шестнадцать лет состоял соправителем своего отца. Особенно трудно давалась ему утренняя служба, когда приходилось вставать задолго до рассвета, чтобы с первыми лучами солнца ритуал был закончен.

Его будили в условленный час, омывали, умащивали, одевали в тяжелые блистающие золотом и каменьями одежды, водружали на полосатый клафт-ушерби75 громоздкий хепреш,76 покрытый голубой эмалью, и вручали скипетр. Прежде он выпивал перед выходом добрую чашу молока с медом, которая его бодрила. Но вот уже несколько лет желудок его отказывался принимать молоко – и приходилось пить подслащенную воду, в которую лекарь подмешивал какой-то порошок. Потом он, в сопровождение жрецов и приближенных слуг, шел в темноте, едва освещенной факелами, к Храму – четыреста двадцать два неспешных шага. Когда-то, когда он был еще совсем молод, он чуть ли не пробегал это ничтожное расстояние в нетерпеливом порыве предстать пред лицом своего небесного отца – так что жрецы едва поспевали за ним. А теперь он даже иной раз в душе досадовал, что Храм построили так далеко от покоев, особенно – когда случалось, что с неба хлестал холодный дождь или из пустыни дул горячий удушающий ветер.

На пороге Храма они ненадолго останавливались под высоким портиком с колонами из белого песчаника – и один из жрецов читал вполголоса быструю молитву. Потом был мучительный подъем на третий ярус – семьдесят пять высоких ступеней. Наконец они входили в «небесную комнату» – большой зал, где по углам стояли каменные изваяния баранов и гусей,77 а стены были выкрашены синей краской, и фараон спешил усесться на широкую лавку. Отдышавшись, он делал знак, и его начинали раздевать, пока он не оказывался лишь в одном коротком нижнем схенти. Вся процедура проходила в полном молчании из уважения к молчанию фараона, первые слова которого должны были быть обращены к Амону – своему божественному предку, могучему покровителю и мудрому наставнику. В словах и не было нужды – каждый из участников ритуала знал, что и когда ему необходимо делать. Как только все было готово, один из жрецов приоткрывал небольшую дверь в тайную комнату – ровно настолько, чтобы в нее мог протиснуться несу-бити, держа в одной руке небольшой поднос с приношениями и зажженной свечей, а в другой котомку с необходимой утварью: баночки с умащениями, полотенца, сосуд с маслом и небольшую метелку.

В комнате стояла темнота. Фараон привычным движением ставил поднос на столик, стоявший справа от двери, брал свечу и обходил круглую комнату, зажигая масляные светильники, пока небольшое пространство не наполнялась дрожащим багряным светом. Оглядевшись внимательно, он начинал наводить порядок: доливал масло в чаши светильников, сметал со стен паутину, если обнаруживал, и подметал, покряхтывая и держась свободной рукой за поясницу, пол, в который раз подумав про себя, что надо бы сказать, чтобы метелке приделали ручку подлиннее. В этой комнате он был не грозным повелителем своей державы и живым богом своего народа, а всего лишь слугой повелителя небесного, избранным и приближенным из сотен тысяч других детей Амона.

Закончив уборку, он подходил к широкой тумбе из цельного куска желтого отполированного кварцита, убирал с нее вчерашнее блюдо с подношениями и протирал тумбу полотенцем, пропитанным благовонным маслом. Отходил к столу, вытирал насухо руки и снова подходил к тумбе, чтобы после короткой восславляющей молитвы испросить смиренно прощение у своего Хозяина за то, что осмеливается нарушить его покой. Закончив, он трижды кланялся и с осторожным благоговением снимал покрывало с идола.

Взгляды их встречались. Хозяин смотрел с кротким укором, словно вопрошая – зачем слуга будит его так рано? Фараон смущенно опускал голову и начинал без особого вдохновения бубнить длинную молитву.

Он не смотрел на Хозяина, как бывало раньше, пытаясь уловить в малейшем движении его золотого лица скупые намеки расположения или недовольства. Он даже не особо вдумывался в значение слов вызубренной за долгие годы молитвы. Слова сливались в одно длинное, как река, слово. Но он не плыл по этой реке, ловко управляя веслом. Он словно стоял на берегу, отрешенно наблюдая за своим призрачным отражением, и мысли его были далеко – сразу в нескольких местах. Они были ему неподвластны, они устремлялись туда, куда влекло их беспокойство его Ба. Он не хотел этого, он даже немного этого стыдился, но не мог не думать о предстоящих делах – тех, что не терпят отсрочки, и тех, что еще только намечены. О сыне, которого пора приобщать к тяжкой обязанности правителя, хотя он к этому не готов и, возможно, никогда не будет готов. О любимой дочери – слишком, не по-девичьи, своенравной. О другой, старшей, чей брак, суливший Дому надежную поддержку в будущем, оборвался так печально. И о себе – своей непомерной усталости от всех этих нескончаемых забот обо всем и обо всех, подтачивающих незаметно и бесповоротно его здоровье и почти уже сломивших его некогда непреклонную волю властвовать.

Он заканчивал молитву и начинал ухаживать за Хозяином. Сначала он тщательно очищал его золотое тело от вчерашних притираний. Затем щедро умащивал заново, меняя в определенной последовательности благовония, – и по комнате разлетались головокружительные густые ароматы. Хозяину нравились эти резкие запахи. Он смотрелся куда бодрее и, кажется, едва заметно улыбался. Фараон снова отходил к столу, мелко пятясь, чтобы не показать Хозяину непочтительно сгорбленную спину, вытирал руки и брал поднос с яствами. Нет, он уже давно не пытается кормить Хозяина из рук. Он просто оставит эти свежие сочные фрукты, эти отборные куски мяса, птицы и рыбы и эти изумительные сладости перед Хозяином. Боги не нуждаются в мирской пище. Они питаются почтением и послушанием своих слуг. Все что необходимо – это усладить их зрение и обоняние искренними дарами восхищения. И еще – возносить молитвы. Это они любят больше всего – слушать восхваления и мольбы. И фараон, восславив с воодушевлением Хозяина, начинает с ним разговор – как сын с Отцом. Теперь слова его звучат куда искренней, потому что он говорит о том, что тревожит его – и просит, просит, просит. За всех детей Та-Кемет. Только за себя он просить не смеет, ибо уверен, что Отец его любящий и без слов читает в сердцах – и не оставит он своего верного слугу и преданного сына без своей божеской милости до последнего дня, когда его бессмертное Ба, отделившись от бренного Хат,78 отлетит вольной птицей в Дуат.79

Все – пора. Он пятится к окну и начинает поднимать тяжелые непроницаемые шторы. Комната наполняется живым светом. Небо на горизонте уже горит красными языками, подожженное восходящим светилом. Это выплывает Амон-Ра из подземной реки, пересев из ладьи Месектет в ладью Манджет,80 одолев в очередной еженощной битве злокозненного змея Апопа. Еще несколько минут – и на горизонте покажется всевидящее око Владыки.

Фараон смотрит на идола – как его золотое лицо оживает под игрой солнечных лучей. Он словно видит Ка81 Амона, переходящее из своего временного золотого пристанища в божественную светоносную плоть – Ра, чтобы наполнить новый день жизнью.

Что ж, он достойно выполнил свой долг. Ему осталось только прочесть последнюю восхваляющую молитву, незаметно затушить светильники, собрать вещи, трижды поклониться, получая благословение, и скромно уйти, оставив своего бога с его божественными делами. Но вечером, перед заходом, он придет снова, чтобы восславить Амона за еще один прожитый день и дать ему отчет о делах собственных, исполнить которые поручил ему его Хозяин. И чтобы с последним лучом заходящего солнца задернуть шторы, укрыть покрывалом лик Владыки и затушить огонь в комнате. Ночью Амон-Ра пребывает в Дуате, пока миром правит и стоит на страже его спокойствия божественный сын его – Хонсу.

8

Фараон отдыхал после утомительного ритуала, пока перед ним накрывали стол для утренней трапезы, когда ему доложили, что явилась его любимая дочь принцесса Нефрусебек.

На мгновенье морщинистое лицо фараона разгладилось светом радости, но тут же и озабоченно нахмурилось. Он сделал знак, чтобы повременили с завтраком, встал, оправил схенти и, как был, не надев даже парик, пошел к коридору, который вел в «комнату раздумий», где он обычно принимал особо приближенных людей для доверительных бесед. Едва он вошел, принцесса поспешила встать с мягкой лавки навстречу и припала к его руке, подставив для поцелуя лоб.

– Что-то случилось? – спросил он обеспокоенно, приподняв пальцем лицо дочери за подбородок.

– О, нет, отец мой! У меня все хорошо, слава Амону! – слишком горячо возразила принцесса. – Я всего лишь соскучилась по тебе, почему и осмелилась нарушить твой покой.

– Так рано? – чуть улыбнулся отец.

– А когда еще, среди дел своих неисчислимых, сможет найти Владыка Двух Земель минуту внимания для дочери своей скучающей? – сверкнула лукавым взглядом принцесса.

– Хорошо, если только это причина, – ответил фараон и повел дочь к лавке.