Чтение онлайн

Наулыбавшись, солнце прячется; синие каляки покрывают небо. Над Домом отдыха расцветают желтые звезды, летят самолет и ракета. Вот культорганизатор Зураб Константинович объявляет в свой микрофон “Белый танец”, и Алекс начинает мучиться, каким карандашом он это нарисует, потому что белого карандаша у него нет, хотя у Димы, например, есть, но он не даст.

Но никто не бежит переодеваться в белые пиджаки и белые платья...

“Какой послушный ребенок”, — говорит какой-то голос в темноте его маме, а мама кивает и смотрит на танцплощадку. Там под яркими, если послюнявить карандаши, фонариками папу приглашает на танец тетя, про которую мама говорит, что у нее не все дома. Алекс видит, как они танцуют — особенно красиво танцует тетя, у которой не все дома.

...Горячие струи бегут по телу, дрожит осторожная пена на груди.

Да, Алекс был послушный ребенок и позволял взрослым вытворять с собой все что хотят. Громко и бестолково проверять его домашнее задание. Отвозить в почетную ссылку к бабушкам. Отдавать его на плавание, чтобы он захлебнулся и все смеялись.

Наконец, взять и в десять лет сделать ему обрезание.

Да-да, то самое.

Скажите, ну зачем ребенку — обрезание?

Он не понимал. Подумаешь, папа — наполовину таджик. Но ведь папа давно свою таджикскую половину оставил где-то в Джизаке. Только один раз Алекса с собой туда, к этой половине, брал, и Алексу там было страшно. Его целовали какими-то непривычно пахнущими поцелуями; долго, целый день, гладили по голове и щипали за щеку.

Но кроме этой половины, все у отца Алекса было русское, советское: лицо, фамилия, язык, газеты, мама... Наконец, он, Алекс, — он тоже у него, у папы, русский: волосы у Алекса, когда совсем маленький был, совершенно были русскими, сейчас только немножко потемнели.

“Послушай, — говорил отец, — обрезание не только таджики делают... Все делают”. — “А у мамы оно есть?” — интересовался Алекс. Отец хватался за голову. “У меня оно есть, у меня! — кричал отец, — и у дяди Толика...” Дядя Толик, младший брат отца, сидел на диване и улыбался. “Покажете?” — спрашивал Алекс. Папа и дядя Толик смотрели друг на друга. “Покажи ему”,— говорил папа дяде Толику. “Сам показывай”, — смеялся дядя Толик и уходил курить.

Вот, между прочим, кто был похож на таджика, так это дядя Толик. И волосы у него черные и длинные, и вещи носил только фирменные. Джинсы наденет и пританцовывает: “Слезами горькими мать моя зальется — еще не скоро я вернусь домой...”

Обрезание Алексу все-таки сделали. Пообещав за это велосипед.

А что толку? Все равно несколько месяцев Алекс не мог на нем ездить, и велик дали на время кому-то из родственников, которые его захапали и поссорились с отцом, чтобы не возвращать. Короче, ничего Алекс за свою жертву не получил.

Такая вот несправедливость. Хоть письмо в Лотерею пиши.

Алекс скривился. Письма... Письма в Лотерею.

Темная холодная мысль о письмах.

Каждое утро Соат выкладывала перед ним новую стопку и насмешливо спрашивала:

— Кофе?

— Да.

— С коньяком?

— Да!

— Чё такой психованный стал?

Письма

Писали все: женщины и мужчины, матери и отцы, девушки и не девушки, русский и узбек, эллин и иудей, свободный и раб, патриций и плебей, мастер и подмастерье, начальник и дурак... Писали сумасшедшие, прикладывающие справки о своем психическом здоровье; нормальные люди писали, что они на грани безумия...

Писали заключенные и рисовали в письмах розу, кинжал и девушку. Писали пенсионеры, чьи письма можно было опознать по математическим вычислениям, кончавшимся фразой: “сами видите, что на такую пенсию прожить нельзя”. Писали предприниматели и требовали утопить налоговых инспекторов, желательно на главной площади и под веселую музыку. Писали одинокие женщины и то же самое просили сделать с их бывшими мужьями, любовниками и эстрадными кумирами.

Вначале Алекс, несмотря на перенесенное в детстве тяжелое отравление цинизмом, на письма реагировал. Внимательно читал. Возмущался. Посмеивался. Качал головой.

Соат смотрела на него из-за монитора.

— Послушай, — поднимался Алекс. — Старуху свои же дети из квартиры выставили. Сейчас тебе прочту...

— Алекс, — говорила Соат уставшим голосом, — я же не читаю тебе вслух отчет по освоенным средствам. У каждого своя работа.

И раздраженно шлепала пальцами по клавиатуре.

Когда Алекс очередной раз начинал смеяться над каким-нибудь нелепым посланием, Соат закатывала глаза и шла курить.

Один раз Алекс не выдержал и ринулся с одним кровоточащим письмом в кабинет Билла.

И замер в дверях.

— Дорогой Алекс, — смотрел на него Билл, — я догадываюсь, зачем вы пришли. Садитесь. Скажите, вы хорошо помните условия вашего контракта?

Алексу стало зябко.

— Если вас шокирует такая постановка вопроса, — продолжал Билл своим виниловым голосом, — можно сформулировать иначе: как вы думаете, для чего вас взяли на работу? Правильно. Мы взяли вас, чтобы самим не тратить времени и сил на разгребание этих нечистот. Мы специально обговорили с МОЧИ эту позицию и соответствующую зарплату. Очень неплохую зарплату, кстати.

Алекс кивнул:

— Билл, я все понимаю. Но в проектном документе, если не ошибаюсь, есть одна бюджетная строка — “На непосредственное вмешательство”. То есть, если я правильно понял, в тех случаях, когда вопрос жизни и смерти, МОЧИ может вмешаться. Адвоката хотя бы нанять...

Билл слушал не перебивая.

Медленно покачивались под бровями две серые рыбы.

— Я рад, Алекс, что вы так внимательно изучили проектный документ. Но понимаете, Алекс, для того, чтобы понять проектный документ, недостаточно его просто прочесть. Нужно знать, как он составлялся. А составлялся он приблизительно так. МОЧИ получила бабки... ну, например, от другой международной организации, которая сама не успевает их потратить, а потратить нужно, иначе урежут бюджет. МОЧИ как всякая международная контора будет тратить деньги так: разделит на три части. Одну часть положит себе в карман. Вторую положит в карман какой-нибудь другой организации, одной или двум. Для чего? Для того, чтобы, когда у этих организаций тоже появятся деньги под какой-нибудь проект, они не забыли привлечь в качестве партнера МОЧИ, иными словами...

— Вернуть МОЧИ ту самую треть, — сказал Алекс, разглядывая стол.

— Совершенно верно. Хотя не обязательно МОЧИ. Может, просто чиновнику, который работал в МОЧИ, а потом перешел в другую международную организацию... Итак, остается треть тех самых бабок. Как ее потратить, чтобы большая часть все равно вернулась в нужные руки? Правило первое: раздуть географию проекта. Пусть охватывает сразу две-три страны. Лучше — пять. Каждая страна — своя валюта, свои правила игры, свои правила того, как нарушать эти правила... Соображаете, Алекс?

— Соображаю. Контролировать проект становится труднее.

— А пускать дым в глаза соответственно...

— Легче.

— Правило второе: двадцать процентов бюджета должно закладываться на невыполнимые статьи. Для того чтобы это сделать, в качестве эксперта нанимается... ну, скажем, гренландский профессор.

— Почему именно гренландский?

— Ну, не обязательно гренландский. Исландский, мадагаскарский, австралийский. Главное — как можно более далекий от той страны, в которой будет осуществляться проект. Представьте, Алекс. Вот сидит наш мадагаскарский гений, читает первую версию проектного документа. Читает, читает... Тут к нему с Килиманджаро слетает его экспертная муза с кольцом в носу. Профессора осеняет: “Упс! Надо, чтобы, если вдруг потребуется немедленное вмешательство для установления справедливости, заложить на это...” Что вы на меня так смотрите, Алекс? Да, у этого профессора тоже доброе сердце. Он любит людей, природу и чумазых детишек на фотографиях... Он убеждает МОЧИ выделить для этой благородной цели тысяч десять. МОЧИ соглашается...