Чтение онлайн

«И правильно, – нахмурив брови, решительно сказала она себе. – И правильно! И так ему и надо! Потому что нечего! Нечего пропадать на три года, потом появляться и считать, что ты имеешь полное право целовать человека в подъезде два раза подряд и расшнуровывать человеку ботинки… просто от врожденной галантности! Тоже мне, английский лорд нашелся…»

Кусок сливочного масла расплывался на сковороде и начинал уже предостерегающе шипеть. Лена вдруг поняла, что разогревать-то ей нечего, потому что все имеющиеся в наличии котлеты она утром отнесла на работу, чтобы перекусывать ими в обед, а макароны Женька доел еще вчера. Задумавшись на несколько секунд, достала из холодильника яйца, разбила прямо на сковородку сразу пять штук и слегка посолила.

«…и кстати, здесь у меня не ресторан! Что на стол поставили – то и кушаем, а если не нравится, значит, свободны! И вообще, это дурной тон – приходить в гости без предупреждения!» – мысленно оправдывалась Лена. Почему-то ей было неудобно за яичницу, которая, к слову, выглядела уже очень аппетитно, образовав коричневое кружево по краям. И щеки почему-то отчаянно горели, и руки дрожали, и невозможно было не думать о том, что они с Женькой только что целовались, и за все за это хотелось убить себя самим жестоким и изощренным способом.

Отвернувшись от плиты, чтобы порезать хлеб на столе, она так и застыла посреди кухни с ножом в руках: в дверном проеме, задумчиво прислонившись к деревянному косяку, стоял Женька. Стоял и смотрел на нее какими-то странными, незнакомыми, потемневшими глазами цвета переспелой вишни.

– Ты… чего? – спросила она непонятно.

– Ничего, – ответил он коротко.

– Я же… Я же тебе сказала, чтоб ты был в комнате! Я тебе велела включить телевизор или…

– Или еще что-нибудь, – напомнил Женька. – Но телевизор я смотреть не хочу, а из «еще чего-нибудь» там был только пылесос. Мне нужно было включить пылесос?

– Зачем? – Она все никак не могла прийти в себя от этого его темно-вишневого взгляда. – Зачем – пылесос?

– Вот и я говорю – низачем. Ты ножом-то прекрати размахивать. Зарежешь еще меня… нечаянно.

– Не зарежу. Он слишком тупой, этот нож. Им даже хлеб резать трудно…

– Что же это получается? – Женька вдруг снова развеселился, мигом превратился из говорящей статуи в человека и, по-хозяйски подвинув к столу табуретку, уселся на нее верхом. – Получается, любимый мужчина, с которым ты вдвоем живешь, не в состоянии наточить ножи? Это что же за мужчина такой, а?

– Какой надо, такой и мужчина, – огрызнулась в ответ Лена и зачем-то посмотрела на Женькины ноги, которые были без тапочек. То есть получалось, что тапочки «любимого мужчины» Женька проигнорировал. Потому что, наверное, неприятно было ему надевать эти тапочки…

Оставалось только запеть и заплясать от счастья. Прямо посреди кухни, с ножом в руках. «Танец с саблями», Арам Хачатурян, домашний вариант…

– Ты чего это разулыбалась?

– Я? – удивилась Лена.

– Ну не я же, – объяснил Женька, отправляя в рот крошечный фруктовый леденец из такой же крошечной стеклянной вазочки, стоящей на кухонном столе. – Леденцы у тебя – как каменья драгоценные, целая россыпь… Блестят и сверкают! Давай сюда свой тупой нож, я сам хлеб порежу!

Она протянула нож, ругая себя последними словами за дурацкую улыбку, которая никак не хотела уходить с пылающего лица. Как будто приклеилась к нему сверхпрочным клеем. Или цементом. Или…

– Лен, у тебя там, кажется, подгорать начинает… Это что, макароны вчерашние?

– Это яичница сегодняшняя! – Она кинулась к плите.

– Обожаю яичницу. Особенно сегодняшнюю, – сообщил он с таким видом, будто последние пять лет ничего, кроме пустого супа из кубиков «Галины Бланки», не ел.

– Ты извини, Жень. Я, правда, если б знала, что ты придешь… Я бы что-нибудь приготовила, – вздохнула в ответ Лена, побежденная дурацким комплексом домохозяйки.

– Ага, – согласился он, подумав. – На первый раз прощаю. Но учти, если в следующий раз на столе не будет по крайней мере… ну, скажем, утки…

– Утки?…

– Да-да, именно утки… Запеченной с яблоками, – уточнил Женька. – То я…

– То ты – что?

– То я узнаешь что! – ответил он угрожающе, поймал ее взгляд и вдруг захохотал в голос.

Он смеялся так заразительно, что удержаться самой от смеха было невозможно. Выключив газ под сковородкой, Лена сначала тихонько улыбнулась, потом робко хихикнула, а потом рассмеялась так, что у нее заболели щеки.

Это сон, подумала Лена. Это просто хороший и добрый сон, который снится ей, пока она спит в сломавшемся троллейбусе. Надо же, как замечательно, что этот троллейбус сломался и что она не вышла из него, не стала торопиться домой, а заснула, прислонившись щекой вместо подушки к восхитительно прохладному, пусть и немного пыльному, стеклу. Это прекрасный цветной сон о том, как они сидят сейчас у нее на кухне с Женькой, и смеются оба как ненормальные, и ведут себя так, как будто им не по двадцать девять, а по пятнадцать лет. И как будто ничего страшного в их жизни не случилось. Чему удивляться? Мало ли что может присниться человеку! Снег в июле, например. Пингвины в Африке. Слон с беличьим хвостом…

Она даже незаметно ущипнула себя где-то в районе запястья и едва не вскрикнула от боли. Странный сон.

– Лен, – сказал Женька, отсмеявшись, нарезав хлеб и принимаясь резать колбасу. – Если бы ты знала, как я за тебя перепугался. Я черт знает что себе вообразил. Ты даже и представить не можешь…

– Могу, – возразила Лена, раскладывая яичницу по тарелкам. Себе – поменьше, Женьке – побольше. – Я ведь примерно то же самое себе представляла. Ты почему трубку не брал, а?

– А ты скажи сначала, почему ты мне звонила… Тринадцать раз? А?

– Двенадцать, – уточнила Лена со вздохом. – Только я первая, между прочим, спросила.

– Ну хорошо. Я курить выходил в коридор, когда ты звонила. А трубка у меня в кабинете осталась.

– С ума сойти! – Услышав это до боли примитивное объяснение, Лена даже рассердилась. – Курить он выходил, только и всего! Трубка в кабинете осталась! А я-то…

– А ты-то?

– Да не важно. Я, Жень, знаешь, зачем звонила… Она села на табуретку и замолчала, понимая, что сейчас, после того как она объяснит Женьке причину своих настойчивых звонков, ничего уже не будет по-прежнему. Можно сколько угодно делать вид, что они сегодня встретились просто так, как добрые друзья, как старые школьные приятели. Рано или поздно все равно придется признаться себе в том, что это не так. Переступить черту, за гранью которой уже не будет общего смеха и нечаянных поцелуев в подъезде, а будет лишь общее отчаяние и общий страх.

Страх и отчаяние – вот что на самом деле соединило их сейчас.

– Я, знаешь, думала целый день… – начала она, виновато пряча глаза. Непонятно было, откуда взялось это чувство вины, но оно жгло ее изнутри раскаленной спицей. – Думала над тем, что ты мне рассказал. Знаешь, целый день голову ломала. А потом поняла, что ничего бы этого не случилось, если бы… Если бы твоя Яна… То есть если бы ее машину вовремя отремонтировали. Понимаешь? Тебе не пришлось бы идти ее встречать, и…

– Понимаю, – ответил он с каким-то странным равнодушием. – Я уже думал об этом.