Чтение онлайн

Развернувшись к выходу, Вальдемар заметил тоже протиснувшуюся и уже охваченную паникой служанку, из-за чего ему пришлось говорить ещё строже и властнее, чтобы смысл его слов чётко отпечатался у неё в голове и главное – в понимании.

– Не поднимай панику и не рассказывай ничего Генриху. Я сам её приведу, – мужчина бросил эти слова напоследок, выйдя не только из комнаты вечной радости, теперь окутанной холодом, но и через чёрный выход из особняка.

Чем были его слова, сказанные служанке? Вряд ли проявлением заботы к Генриху, волновать которого сейчас было нежелательно. Просто Вальдемар понимал, что это его последние часы в этом особняке, по крайней мере, пока Шварц не остынет, поэтому, поддавшись своим эгоистичным желаниям, он не только хотел найти молодую госпожу, но и хотя бы выкроить время, чтобы попрощаться с ней.

Никто бы не понял из гудящих, словно рой пчёл, членов ордена, стоящих перед главными воротами, как их фактическому лидеру теперь тяжело. Он поддался эмоциям, ведомый не столько тем, что Герберт Шварц хотел распустить орден, сколько тем, как сильно он не то что бы задел, а даже втоптал в грязь его гордость. Так было и раньше. Лидер ордена всегда был помешан на происхождении людей, относясь, как к равному себе, только к тем, в чьих жилах текла кровь богатых родословной людей. Он был истинным аристократом, чьё существование отнюдь не связанно лишь с красивой жизнью, прекрасными манерами и воспитаниям, а также благородством. Увы, аристократия, подлинная аристократия, зачастую бывает проявлением нравственного нарциссизма по отношению к низшим слоям населения.

Вальдемар мог похвастаться разве что родословной верных служителей ордену, чьи идеалы испокон веков защищались его семьёй, потому что считались правильными. По сути, Вольфы были настолько одержимыми фанатиками ордена, что знали порой куда больше, чем сами лидеры. Однако их и, в частности, его преданности было не достаточно для того, чтобы Шварц воспринял его слова и желания, как благородные, а не как цель: породниться и обогатиться не столько деньгами, сколько родословной.

Генрих был другим, он не мог закрыть глаза на смерть дорогих людей и возглавить без печалей орден, как это делали его предки. Вольф никогда не видел в нём проявлений жестокости в словах до сего момента, за который он не смел его винить. И в глубине души, когда всё было не так запутанно, как сейчас, Вальдемар надеялся на то, что Шварц-младший возглавит орден, который под его справедливым и субъективным управлением вознесётся на новую стадию своего развития. Однако всё произошло несколько иначе, и теперь верному и преданному стороннику останется лишь ждать того, когда же буря в сердце молодого лидера утихнет и появится возможность снова попробовать наставить его на путь «истинный».

Что было сильнее в его сердце: преданность ордену или же тёплые чувства к молодой госпоже – сказать трудно. Скорее всего, он старался не смешивать одно с другим, хотя именно это не удержанное смешение и привело к тому, что он убил Герберта Шварца. Возможно, он даже проклинал себя за это, однако по его спокойному лицу было трудно сказать, о чём он думает. Он просто шёл по чаще «голого» леса, зная, что станет его конечным пунктом, и с каждой секундой всё быстрее ускорял шаг, потому как погода стала портиться, и ветер уже не был таким безобидным.

Проникнув в сердце их секрета, а точнее их Felix Mundi, Вальдемар сразу же заметил на заснеженной поляне около одного из деревьев сжатую фигурку девушки, что сидела на снегу, подогнув колени под себя и навалившись на столб стройного дерева плечом.

Её русые, слегка волнистые у концов волосы прилипли к когда-то мокрым, а теперь замёрзшим щекам, ясно-голубые глаза были не просто закрыты, а зажмурены, и закусанные губы, ставшие от мороза алыми, сжимались так, будто сдерживали крик её души, в которой была большая дыра.

Хоть её мысли сейчас не могли трезво оценить то, в каких условиях она находится, – без верхней одежды, лишь в брюках и свитере топлёного молока под горло – её тело и без разума прекрасно могло о себе заявить, заставляя сцепленные зубы постукивать друг о друга, а пальцы на руках и ногах сводить неприятными коликами. Её нос был уже не просто покрасневшим от холода, а отдавал самым настоящим сизым цветом, и от этой картины, которая была заметна ещё на подступах к сидящей у подножья дерева девушке, Вальдемара самого пробил озноб, не ставший ему помехой для благородного и весьма правильного поступка.

На ходу сняв с себя чёрное удлинённое пальто, Вольф в тот же миг, присев рядом с госпожой, накинул ей на плечи тёплую одежду, укутав её по сильнее по самый подбородок, но при этом не говоря ни слова.

Он понятия не имел, что в такие моменты действительно лучше ничего не говорить, ведь он сам никогда и никого не терял, Вальдемар молчал по другой причине: он не знал, что сказать, ведь именно он стал причиной её страданий.

Ответ на мучавший его вопрос относительно правильности его поступка и совершённого бунта пришёл в тот же миг, как он увидел абсолютно опустошенное лицо раньше всегда весёлого ангелочка. Он допустил ошибку, выбрав свои эгоистичные стремления (ведь он знал, что Герберт не позволит ему сблизиться с его дочерью), в то время как вместо этого должен был просто погасить чувства и остаться верным лидеру.

Если бы Шварц не заикнулся о роспуске ордена, скорее всего, Вольф бы сдержался. Однако одно зацепилось за другое, третье за десятое, и всё это привело вот к таким корящим себя результатам.

Несколько раз Вольф открывал рот, чтобы что-то сказать, однако каждый раз, глядя на эти закрытые глаза, которые просто не хотели видеть перед собой жестокую реальность, он лишь отводил взгляд в сторону и с течением времени смог сделать лишь одну вещь – ту, которую никогда бы не посмел ранее.

Сев на снег, он обнял молчаливую девушку, от которой почувствовалась явная отдача в действиях. Она и сама прижалась к его ещё не успевшему остыть тёплому свитеру цвета индиго, почувствовав, как руки Вальдемара, и никого иначе, ведь об этом месте знали только они, начали смыкаться вокруг неё. Всё произошло в тишине и кончилось ею же, хотя спустя каких-то минут десять девушка снова затряслась от тихих рыданий, сжимая в кулаках тёплую вязку одежды мужчины, который, она знала и чувствовала без объяснений, что тоже скоро исчезнет из её жизни.

С тех самых пор, когда двое без мыслей и без слов сидели и обнимали друг друга, тем самым обмениваясь незабываемыми, в плохом смысле слова, чувствами, прошло два года ожидания.

Играть на поле «противника» всегда тяжелее, именно поэтому спустя довольно долгое время, когда прошлые события поросли быльём, оставляя лишь горестные воспоминания, тайно существовавший орден Ordo ab chao, который до сих пор не имел формального лидера, принял решение, что именно сегодня, после концерта в местом театре, Генриху стоит снова напомнить о том, кем он является и сколько людей зависят от его тайных знаний.

Концерт начался уже довольно давно, но благодаря летнему дню солнце не спешило уходить со сцены. Несмотря на томительное ожидание, никто из членов ордена и тем более повзрослевший за два года Вальдемар, набравшийся намного больше жизненной мудрости и умения выжидать, не собирались отступать от своего плана, покорно ожидая на улице оставшиеся «крохи» семейства Шварц.

Пока соратники общались между собой, думая над тем, что они скажут Генриху, мысли стоящего в стороне от центрального входа Вальдемара занимала совершенно другая проблема, нежели его встреча с формальным лидером.

Он, как и все приверженцы, знали об этом грядущем концерте, на котором Шварцы появятся обязательно. Последние два года и были отданы разве что незримой слежке и обеспечению безопасности Шварцев на расстоянии. Именно поэтому сегодня Вальдемар приехал к театру намного раньше остальных членов ордена, добившись того, что он хотел увидеть.

Он не решился подойти, так и скрываясь в полутени переулка напротив, но Вольф отчётливо видел, как из чёрной машины элитного класса выпорхнула молодая госпожа, приехавшая раньше для генеральной репетиции.