Чтение онлайн

– Разве можно любить двух мужчин одновременно, Анна? – сердце аристократа было готово выпрыгнуть из груди, так как его убивала и поглощала неопределённость слов девушки. Он видел: она боится его, хочет убежать с Асакурой как можно дальше, но вопреки страху всё равно стоит неподвижно и старается что-то с ним сделать.

Что она с ним делает? Если бы она сказала, что никогда не любила его, то ему было бы гораздо спокойнее – не легче, разумеется, но спокойнее. Да и Йо тоже «хорош» – не старался сразиться с Генрихом, чтобы вернуть ту, которая ему дорога, и ту, ради которой прошёл весь этот путь. Он лишь давал ей право самой сделать выбор и поступить так, как она считает нужным.

– Можно, – самую суть сказала Анна, кротко покосившись на стоящего в паре шагов от неё Йо, после чего, вернувшись взглядом к аристократу, вдохнула полной грудью и пояснила: – Только у любви есть разные оттенки, и, боюсь, мои чувства к тебе будут не понятны и тем более не приняты тобой. Я...

– Замолчи, – тихо, без каких-либо громких нот ярости, произнёс Генрих, который сделал всё, чтобы не показать своих истинных чувств. Но как бы он ни старался, как бы ни прятал взгляд и ни сохранял в голосе стойкость, громкий рёв его души был отчётливо слышан как девушкой, так и шаманом, который уже давно догадался, что Анна смогла полюбить Генриха, как лучшего друга – как старшего брата.

Она и сама знала, что этой любовью сделает ему только больнее, потому что её можно было сравнить с тем, как маленькому ребёнку дают конфетку, а потом забирают, говоря, что она не его. Однако даже понимание этого, не давало ей право врать здесь и сейчас. Она знала, что враньё принесёт гораздо больше боли или даже ненависти, и дело было вовсе не в предупреждении Валери, а в её собственных установках и чувствах.

Хватит лжи! Настало время говорить правду, какой бы она ни была, и что бы она за собой ни повлекла.

– Уходите... оба, – спустя недолгое молчание произнёс Шварц, удивляя своим решением не только Анну, но и Йо. В его голосе было бескрайнее количество боли, да такой, что голос становился тихим, сиплым и слегка надрывным. Во взгляде, пускай и старательно отведённом в сторону, была видна борьба с собственными принципами, которые кричали и требовали незамедлительную расплату за унижение и боль, однако любовь к девушке, которую он, увы, не мог воспринять ни как друга, ни как сестру, не давали ущемлённой гордости и шанса на реванш.

– Что ты сказал? – выглядя весьма ошарашенной, прекрасно расслышала слова, но не могла в них поверить Анна. На её лице смешалось всё: удивление, растерянность, возмущение и на задворках формирующаяся злость.

– Я же обещал тебе, что с тобой ничего не случится, – Генрих не мог изменить клятве, которую Анна взяла с него, будто бы предчувствуя такой исход событий, однако девушку это, похоже, совершенно не радовало и тем более не оставляло равнодушной.

Её зубы стиснулись, в глазах засверкали яркие и разрушительные молнии ярости, однако гром, прогремевший следом, был куда более мощным и неожиданным.

Вздрогнув не только всем телом, но и душой, Анна испугалась не столько последствий, сколько самог'o человека, который так сильно, импульсивно и самое главное – несвойственно своей натуре отвесил аристократу смачную и звонкую пощёчину.

Голубые, словно бескрайнее небо, глаза Генриха аналогично эмоциям девушки наполнились неким подобием испуга и в то же время удивления. Разумеется, ему было больно, – силы удара хватило на то, чтобы немец пошатнулся в сторону – однако не это было сейчас столь значимо как для Шварца, так и для Асакуры, который уже второй раз за всю свою жизнь так целенаправленно бил человека по лицу.

Для Йо этот удар, который больше свойственен женщинам, был не поводом к началу драки. Для Асакуры было важнее то, что он хотел в прямом смысле выбить из своего оппонента, а в данном случаем этим «что» являлись бескрайнее заблуждение и глупость.

Генрих тоже чувствовал, как саднящаяся щека, покрасневшая от ладони смотрящего на него с невообразимой серьёзностью шамана, импульсами посылала сигналы в его голову, которая почему-то тоже не воспринял этот «жест» как провокацию. Наоборот. После этого удара хаотичные мысли, мечущиеся в беспорядке и сбивающие друг друга, наконец перестали блуждать по пространству бесконечной боли и заняли свои места, словно покорные слушатели, внемлющие словами шамана.

– Анна, уйдёт со мной, Генрих. Нравится тебе это или нет, – Анна, стоящая позади и не имеющая возможности и звука издать, не то что слова, не могла дать объяснение словам, эмоциям в суровом взгляде, но самое главное – поступкам Йо. В какой-то момент ей даже показалось, что её Асакура – тот самый добрый и простодушный паренёк – тоже изменился под влиянием тягостных времён и постоянных истязаний её враньём. Однако, как только шаман продолжил говорить, её заблуждения тут же развеялись, а ясным стало лишь одно: что бы ни случилось, как бы Йо ни был побит судьбой, он всё равно будет следовать за своим сердцем – чистым и добрым. – Но что-то мне подсказывает, что ты не хочешь, чтобы она тебя возненавидела, ведь так?

Хватило лишь этого, по сути, риторического вопроса, который звучал, как утверждение, как в тот же миг, внутренний мир аристократа содрогнулся, а все чувства будто встрепенулись и заиграли в унисон. Он почувствовал, как каждая клеточка и каждая мышца его тела отреагировала на эти бьющие в самое сердце слова, а после, когда Шварц ринулся нескрываемо испуганным взглядом к шаману, который уже не был так суров, а наоборот улыбался глазами так, как мог только он, наступила кульминация его провальной игры.

Всю жизнь он играл роли, прячась за масками и примеряя их одну за другой. Редкие моменты, когда он был самим собой, были бесценными – делающими из него не раба вековых традиций и принципов, а простого человека, коем он всегда... всегда мечтал стать.

Как простой человек, почувствовать радость и счастье мира, заплакать от печали и боли сильных чувств, а не сдерживать в себе эмоции, которые были недозволительной роскошью. Но сейчас всё было по-другому...

Он чувствовал, как нижняя губа предательски начала подрагивать. О духи! Генрих чувствовал себя, как пятилетний ребёнок, которого только что отчитал взрослый дядя, перед которым стало невыносимо стыдно. И ему даже захотелось просто-напросто разрыдаться на месте за все те двадцать пять лет, что он не мог открыто выразить то, что лежало у него на сердце и больно скребло, оставляя никогда не затягивающиеся раны.

А дело всё в чём? В том, что Асакура – это Асакура? Ведь даже его имя уже дарило исцеление и прозрение. Нет. Просто Йо смог увидеть в Генрихе простого обывателя этой земли со всеми свойственными ему чувствами. В деревне он воспринял его, как соперника, впервые в жизни не стал размышлять над его внутренним миром и мотивами поступков, и, возможно, именно это позволило после прозрения ему увидеть суть.

Пускай не любит, пускай будет равнодушна. По-настоящему же Генрих боялся от Анны лишь одних чувств – ненависти.