Чтение онлайн

Я вспоминаю старину,

Как первый раз попал в тюрьму —

Кошмары, брат, кошмары, брат, кошмары!

Как под Ростовом-на-Дону

Я в первый раз попал в тюрьму —

На нары, брат, на нары, брат, на нары!

Какой я был тогда дурак —

Надел ворованный пиджак

И шкары, брат, и шкары, брат, и шкары.

Теперь опять передо мной

Всю ночь маячит часовой —

Кошмары, брат, кошмары, брат, кошмары!

И вот сижу опять в тюрьме,

Не светит солнце больше мне —

На нары, брат, на нары, брат, на нары!

А на свободе фраера

Гуляют с ночи до утра

И шмары, брат, и шмары, брат, и шмары!

Настала лучшая пора,

Мы закричали все: «Ура!»

Кошмары, брат, кошмары, брат, кошмары!

Один вагон набит битком,

А я, как курва, с котелком —

По шпалам, брат, по шпалам, брат, по шпалам!

Вот захожу я в магазин,

Ко мне подходит гражданин —

Легавый, брат, легавый, брат, легавый.

Он говорит: «Твою-то мать!

Попался снова ты опять!»

Попался, брат, попался, брат, попался!

Стою я раз на стреме,

Держу в руке наган,

Как вдруг ко мне подходит

Незнакомый мне граждан.

И говорит мне тихо:

«Позвольте вас спросить,

Где б можно было лихо

Эту ночку прокутить?

Чтоб были с нами девочки,

Чтоб было там вино,

А сколько будет стоить —

Мне, право, все равно».

А я ему ответил:

«Не дале как вчера

Последнюю малину

Завалили мусора».

Он мне сказал:

«В Марселе такие кабаки,

Такие там бордели,

Такие коньяки!

Там девочки танцуют голые,

А дамы – в соболях,

Халдеи носят вина,

А воры носят фрак».

И с этими словами

Таинственный граждан

Отмычкой отмыкает

Шикарный чемодан.

Он предлагал мне деньги

И жемчуга стакан,

Чтоб я ему разведал

Советского завода план.

Последняя малина

Собрала свой совет,

Советская малина

Врагу сказала: «Нет!!!»

Мы взяли того фраера,

Забрали чемодан,

Забрали деньги-франки

И жемчуга стакан…

Потом мы его сдали

Войскам НКВД,

С тех пор его по тюрьмам

Я не встречал нигде.

Нас всех благодарили,

Жал руку прокурор,

Потом нас посадили

Под усиленный надзор.

С тех пор имею, братцы,

Одну я в жизни цель:

Ах, как бы мне добраться

В ту самую Марсель!

Где девочки танцуют голые,

А дамы в соболях,

Халдеи носят вина,

А воры носят фрак… [79]

Цыганка с картами – дорога дальняя.

Дорога дальняя, казенный дом.

Быть может, старая тюрьма таганская

Меня, несчастного, по новой ждет.

Я знаю тайну и без гаданья:

Решетки толстые мне суждены.

Опять по пятницам пойдут свиданьица

И слезы горькие моей родни.

Припев :

Таганка, где ночи, полные огня?

Таганка, зачем сгубила ты меня?

Таганка, я твой навеки арестант,

Прошли и юность, и талант в твоих стенах.

Сегодня пятница, я жду свиданьица,

В окно тюремное сижу-гляжу.

В глазах туманится, а время тянется,

Я слышу звон ключей… К тебе иду!!!

Вот мы спустилися по темной лестнице

Туда, где публика свиданья ждет.

Гляжу, жена моя в углу прижалася

И слезы горькие в разлуке льет.

Припев .

Прибыла в Одессу банда из Амура,

В банде были урки, шулера.

Банда занималась темными делами,

И за ней следила ГубЧК.

Светит в небе месяц, тихо спит малина,

А в малине собрался совет:

Это уркаганы, злые хулиганы,

Собирали срочный комитет.

Речь держала баба. Звали ее Мурка.

Хитрая и смелая была.

Даже злые урки – и те боялись Мурки.

Воровскую жизнь она вела.

Припев :

Эх, Мурка, ты мой Муреночек.

Мурка, ты мой котеночек.

Мурка, Маруся Климова,

Прости любимого.

Hо пошли провалы. Hачались облавы.

Много стало наших пропадать.

Как узнать скорее: кто же стал шалявым,

Чтобы за измену покарать?

И однажды ночью Мурка из малины

Спрыгнула без шухера одна.

К легашам проклятым Мурка прибежала,

Воровские планы предала:

«Ой сыны Советов, братья-комиссары,

Не хочу с урканами я жить!

Надоели эти разные малины,

Я хочу секреты вам открыть».

Припев .

Как-то шли на дело. Выпить захотелось.

Мы зашли в шикарный ресторан.

Там сидела Мурка в кожаной тужурке,

А из-под полы торчал наган.

Слушай, в чем же дело? Что ты не имела?

Разве ж я тебя не одевал?

Кольца и браслеты, юбки и жакеты

Разве ж я тебе не добывал?

Мы решили смыться и не шухериться,

Но позорной Мурке отомстить:

В темном переулке, где гуляют урки,

Мы решили Мурку завалить.

Припев .

Здравствуй, моя Мурка, здравствуй, дорогая.

Здравствуй, моя Мурка, и прощай.

Ты зашухерила всю нашу малину

И за это пулю получай!

Черный ворон грачет, мое сердце плачет,

Мое сердце плачет и грустит:

В темном переулке, где гуляют урки,

Мурка окровавлена лежит.

Вот лежишь ты, Мурка, в кожаной тужурке,

В голубые смотришь облака;

Что ж тебя заставило снюхаться с легавыми

И пойти работать в ГубЧК?

Припев .

Вот теперь лежишь ты с закрытыми глазами,

Легаши все плачут над тобой.

Ты уже не встанешь, шухер не поднимешь,

Крышкою закрыта гробовой.

Хоронили Мурку очень многолюдно:

Впереди легавые все шли.

Красный гроб с цветами тихими шагами

Легаши процессией несли.

Тишина ночная, только плач оркестра

Тишину такую нарушал.

Красный гроб с цветами в могилу опускался

И навеки Мурку забирал.

Припев .

На Кунцевском поле шухер был не страшен,

Но легавый знал, когда прийти.

Сонных нас забрали, в «черный» посадили,

И на «черном» всех нас увезли.

«Черный ворон» скачет, сердце словно плачет,

А в углу угрюмый мент сидит.

Улицы мелькают, фонари сверкают —

Что нас ожидает впереди? [80]

Когда я родился под забором,

Черти окрестили меня вором.

Мать родная назвала Романом,

А теперь я шарю по карманам.

Мать родная назвала Романом,

А теперь я шарю по карманам.

Менты запрятали меня в неволю,

Сам себе я выбрал эту долю.

А теперь пишу тебе, родная,

Вот какая доля воровская.

А теперь пишу тебе родная,

Вот какая доля воровская.

С малолетства нары и решетка,

Карты, анаша, чифирь и водка.

Вот такая в жизни моя доля,

А ночами снится только воля.

Вот такая в жизни моя доля,

А ночами снится только воля.

Я в Тбилиси воровал немало,

А в Батуми заложили гады.

И пишу тебе, моя родная,

Вот какая доля воровская.

И пишу тебе, моя родная,

Вот какая доля воровская.

Летит паровоз по долинам, по взгорьям,

Летит он неведомо куда.

Мальчонка назвал себя жуликом и вором,

И жизнь его – вечная игра.

Постой, паровоз, не стучите, колеса,

Кондуктор, нажми на тормоза.

Я к маменьке родной с последним приветом

Хочу показаться на глаза.

Не жди меня, мама, хорошего сына,

Твой сын не такой, как был вчера.

Меня засосала опасная трясина,

И жизнь моя – вечная игра.

А если посадят меня за решетку,

В тюрьме я решетку пробью.

И пусть луна светит своим продажным светом,

А я все равно убегу.

А если заметит тюремная стража,

Тогда я, мальчишечка, пропал.

Тревога и выстрел – и вниз головою

Под стену тюремную упал.

Я буду лежать на тюремной кровати,

Я буду лежать и умирать.

И вы не придете, любезная мамаша,

Меня перед смертью целовать.

Летит паровоз по долинам, по взгорьям,

Летит он неведомо куда.

Я к маменьке родной, больной и голодной,

Спешу показаться на глаза.

Постой, паровоз, не стучите, колеса,

Есть время заглянуть судьбе в глаза.

Еще ведь не поздно сделать остановку.

Кондуктор, нажми на тормоза. [81]

Это было весною, зеленеющим маем,

Когда тундра надела свой зеленый наряд.

Мы бежали с тобою, замочив вертухая,

Чтобы нас не настигнул пистолета заряд.

Мы теперь на свободе, о которой мечтали,

О которой так много в лагерях говорят.

Перед нами раскрыты необъятные дали.

Как теперь тебе спится, пистолета заряд?

Припев :

По тундре, по железной дороге,

Где мчится поезд «Воркута – Ленинград»,

Мы бежали с тобою, опасаясь погони,

Чтобы нас не настигнул пистолета заряд.

Лебединые стаи нам навстречу летели,

Нам на юг, им на север – всем по домам.

Эта тундра без края, эти редкие ели,

Этот день бесконечный и вдали лагеря.

Встретит мама сыночка, зарыдает родная,

Зарыдает родная – сын вернулся домой:

Это Клим Ворошилов и братишка Буденный

Даровали свободу, и их любит народ.

Припев .

Дождь нам капал на лица, им – на дула наганов.

Вохра нас окружила. «Руки вверх», – говорят.

Но они просчитались: окруженье пробито.

Кто на смерть смотрит прямо – пули брать не хотят.

Мы бежали, два друга, опасаясь тревоги,

Опасаясь погони и криков солдат.

Мы бежали, как волки, опасаясь погони.

Когда тундра надела свой зеленый наряд.

Припев .

Ветер хлещет по лицам, свищет в дуле нагана,

Лай овчарок все ближе, автоматы слышны.

Я тебя не увижу, моя родная мама,

Вохра нас окружила. «Руки вверх!» – и концы.

В черном северном небе ворон каркая кружит:

Не бывать нам на воле – жизнь прожита зазря.

Мать-старушка узнает и тихонько заплачет:

У всех дети, как дети, а ее – в лагерях.

Припев .

Я сижу в уголочке и гляжу в потолочек:

Пред законом виновен, а пред Богом я чист.

Предо мной, как икона, вся запретная зона,

А на вышке с винтовкой озверелый чекист.

Поздно ночью затихнет наш барак после шмона,

Мирно спит подуставший доходяга-марксист.

Предо мной, как икона, запретная зона

И на вышке все тот же ненавистный чекист.

Припев .

Рано утром проснешься – на поверку построят,

Вызывают: Васильев! И выходишь вперед.

Это Клим Ворошилов и братишка Буденный

Даровали свободу – их так любит народ.

Это было весною, зеленеющим маем,

Когда тундра проснулась, развернулась ковром.

Мы бежали с тобою, замочив вертухая,

Чтобы нас не настигнул пистолета заряд.

На Колыме, где тундра и тайга кругом,

Среди замерзших елей и болот

Тебя я встретил с твоей подругою,

Сидевших у костра вдвоем.

Шел крупный снег и падал на ресницы вам;

Вы северным сияньем увлеклись.

Я подошел к вам и руку подал,

Вы встрепенулись, поднялись.

И я заметил блеск твоих прекрасных глаз,

И руку подал, предложив дружить.

Дала ты слово быть моею,

Навеки верность сохранить.

В любви и ласках время незаметно шло;

Пришла весна, и кончился твой срок.

Я провожал тебя тогда на пристань —

Мелькнул твой беленький платок.

С твоим отъездом началась болезнь моя,

Ночами я не спал и все страдал.

Я проклинаю тот день разлуки,

Когда на пристани стоял.

А годы шли, тоской себя замучил я.

Я встречи ждал с тобой, любовь моя!

По актировке, врачей путевке,

Я покидаю лагеря.

И вот я покидаю свой суровый край,

А поезд все быстрее мчит на юг.

И всю дорогу молю я Бога:

Приди встречать меня, мой друг!

Огни Ростова поезд захватил в пути;

Вагон к перрону тихо подходил.

Тебя больную, совсем седую,

Наш сын к вагону подводил.

Так здравствуй, поседевшая любовь моя!

Пусть кружится и падает снежок.

На берег Дона, на ветку клена,

На твой заплаканный платок.

Этап на север. Срока огромные,

Кого ни спросишь – у всех «указ»…

Взгляни, взгляни в глаза мои суровые,

Взгляни, быть может, в последний раз.

А завтра я покину Пресню,

Уйду этапом на Воркуту,

И под конвоем своей работой тяжкою,

Быть может, смерть свою найду.

Друзья укроют мой труп бушлатиком,

На холм высокий меня снесут,

И похоронят душу мою жиганскую,

А сами тихо запоют:

«Этап на север. Срока огромные,

Кого ни спросишь – у всех «указ»…

Взгляни, взгляни в глаза мои суровые,

Взгляни, быть может, в последний раз…»

Не знаю я, когда тебе, любимая,

О том напишет товарищ мой,

Не плачь, не плачь, подруга моя милая!

Я не вернусь уже домой.

А ты, сидя у подоконника,

Платком батистовым слезу утрешь.

Не плачь, не плачь, любимая, хорошая,

Ты друга жизни еще найдешь.

А дети малые, судьбой оплаканы,

Той же дорогой пойдут искать меня;

Не страшны им срока огромные,

Не страшны им и лагеря.

Этап на север. Срока огромные,

Кого ни спросишь – у всех «указ»…

Взгляни, взгляни в глаза мои суровые,

Взгляни, быть может, в последний раз. [82]

С одесского кичмана

Бежали два уркана,

Бежали два уркана да с конвоя.

На Сонькиной малине они остановились,

Они остановились отдохнуть.

Один – герой гражданский,

Махновец партизанский,

Добраться невредимым не успел.

Он весь в бинтах одетый и водкой подогретый.

И песенку такую он запел:

«Товарищ, товарищ, болят-таки мои раны,

Болят-таки мои раны в глубине.

Одна вот заживает,

Вторая нарывает,

А третья – засела в глубине.

Товарищ, товарищ, зарой ты мое тело,

Зарой ты мое тело в земле.

Покрой ты мне могилу,

Улыбку на уста мне,

Улыбку на уста мне сволоки.

Товарищ малохольный, скажи моей ты маме,

Что сын ее погиб на войне —

С винтовкою в руке

И с шашкою – в другой,

И с песней на веселой на губе».

С одесского кичмана

Бежали два уркана,

Бежали два уркана да с конвоя.

На Сонькиной малине они остановились,

Они остановились отдохнуть.

Помню, помню, помню я,

Как меня мать любила.

И не раз, и не два

Она мне так говорила:

«Не ходи на тот конец,

Не водись с ворами!

Рыжих не воруй колец —

Скуют кандалами!

Сбреют длинный волос твой,

Аж до самой шеи!

Поведет тебя конвой

По матушке Рассее!

Будут все тогда смеяться,

Над тобою хохотать,

Сердце – кровью обливаться,

И на нарах будешь спать!

Выдадут тебе халат,

Сумку с сухарями,

И зальешься ты тогда

Горючими слезами».

Я не крал, не воровал,

Я любил свободу!

Слишком много правды знал —

И сказал народу:

«Не забуду мать родную

И отца-духарика.

Целый день по нем тоскую,

Не дождусь сухарика».

А дождешься передачки —

За три дня ее сжуешь,

Слюну проглотив, заплачешь

И по новой запоешь:

«Помню, помню, помню я,

Как меня мать любила.

И не раз, и не два

Она мне так говорила:

«Не ходи на тот конец,

Не водись с ворами!

Рыжих не воруй колец —

Скуют кандалами!»

Не забуду мать родную

И Серегу-пахана!

Целый день по нем тоскую —

Предо мной стоит стена!

Эту стенку мне не скушать,

Сквозь нее не убежать.

Надо было мать мне слушать

И с ворами не гулять!

Помню, помню, помню я,

Как меня мать любила.

И не раз, и не два

Она мне так говорила… [83]