Луис Альберто
Шрифт:
– Ах, вот оно что! – спохватилась Паола. – Как это я сразу не догадалась? Конечно, конечно, сеньора Джоанна должна всё знать! Кому, как не ей, знать, куда подевались молодые, почему продали дом… Спасибо, Роза, что сказала. А то я сильно беспокоилась, у бедняжки Марианны столько неприятностей, как бы с ней чего не случилось!…
А в это самое время Марианна уже сидела на просторном диване в комнате Джоанны и слушала её горькие жалобы. То есть жалобы были обоюдные, и обе женщины наперебой изливали их друг другу. Печальные новости перемешивались со слезами, обе были взволнованы, обе были рады встрече.
Едва завидев Марианну, так непохожую на себя прежнюю, с бледным растерянным лицом, с горящими вопрошающими глазами, Джоанна кинулась к ней со словами: «Живы! Живы, здоровы и Бето, и Марисабель!» Этих живительных слов было достаточно, чтобы Марианна пришла в себя после долгого кошмара неведения, убийственной неизвестности.
Но у Джоанны тоже было от чего отчаяться и сетовать на судьбу. И появление Марианны было для неё возможностью излить свои слёзы родному человеку, посоветоваться, как быть и как жить дальше. Проблемы, словно тяжёлые камни во время камнепада, обрушившиеся на Джоанну, были, что называется сугубо делового свойства. Напомним, что Джоанна – бывшая танцовщица – всю свою энергию, все силы и средства отдавала любимому своему детищу – хореографическому училищу. И дела в её танцклассах шли успешно. У неё работали первоклассные педагоги-хореографы, опытные балетмейстеры, из её заведения выходили прекрасные балерины и танцовщики, которые пользовались неизменной любовью публики и были желанными премьерами и примадоннами в самых престижных театрах Мексики и других стран. Казалось бы, откуда свалиться несчастью? Но оно свалилось и нанесло непоправимый удар по делу всей жизни Джоанны: в Мексику приехала знаменитая на весь мир русская балерина, до этого работавшая на Кубе, и на её зов сбежались, слетелись все, кто только хотел танцевать. Русская знаменитость в один миг сделала то, на что у Джоанны ушли годы, – создала балетную школу, арендовав шикарное помещение, переманив к себе всех лучших педагогов, балетмейстеров и концертмейстеров. Откровенно говоря, сама знаменитость никого не переманивала и даже не заботилась о рекламе. Весть о её училище облетела Мексику, и все, кто имел хоть какое-то отношение к танцам, ринулись туда. Из училища Джоанны ушли лучшие девчонки и мальчишки, впечатление такое, что те, кто остался, остались только из сострадания к ней – униженной и оскорблённой. Одновременно с ударом моральным произошёл тяжелейший удар материальный! Её школа позорно не выдержала конкуренции с другой престижной школой, а материальный урон просто не поддаётся подсчёту!… Одно предательство следовало за другим, к русской балерине перебежали костюмерши, гримёры, служащие сцены, даже мастера, изготовляющие балетные туфли, перекинулись к сопернице, потому что та знаменитей, да и платит больше!
Как могла, Марианна утешала любимую ею Джоанну. Конечно, всё, что произошло, – чудовищная несправедливость! Конечно, Джоанна не заслужила таких унижений со стороны тех, с кем работала рука об руку, с кем создавала свою школу, добивалась хороших результатов. Разве не её ученицы танцуют сейчас на лучших сценах мира? Разве не её кордебалет, как писали самые авторитетные критики, – каждая из танцующих на заднем плане могла составить гордость любого балетного спектакля, быть солисткой, примадонной?!
– Но, милая, – убеждала подругу Марианна, – это плохо, это обидно, это незаслуженно, но это не несчастье, и не безвозвратно! Твоё умение, твой опыт остались при тебе! Я, наши дети – мы объединимся, мы что-нибудь придумаем, мы вместе не пропадём! Твоя школа ещё возродится!
– Но каково предательство! – горячилась Джоанна. – Мои балетмейстеры, мои художники, забыв приличия, слетелись туда, как мухи на мёд! Конечно, имя её громкое! Но где же, национальная гордость, достоинство? Они его забыли! Или не имели никогда!
– А ты не пробовала говорить с самой знаменитой Дамой-Маэстро? Хочешь, я пойду и поговорю с ней? Может быть, она даже не знает, что те, кто сейчас работают в её училище, просто дезертировали, сбежали от тебя?
– Что ты говоришь, Марианна? – качала головой Джоанна. – Как можно идти на такое унижение? Ну, прогонит эта русская моих «дезертиров», как ты их называешь. И что же? Я возьму их обратно? Давайте, дорогие перебежчики, опять вместе работать?» Не-ет, школы мне уже не восстановить, удар, как говорится, нокаутирующий.
– После нокаута, Джоанна дорогая, – заметила Марианна, – боксёр встаёт, приходит в себя и продолжает выходить на ринг, а то и побеждать!
– Нет, Марианна, мне нанесли такой удар, после которого уносят с ринга навсегда.
– Джоанна, – с укором проговорила Марианна, – ты ещё молода, полна сил. Как тебе не стыдно впадать в отчаяние? Ты профессионал высокого класса, тебя знает вся Мексика, и ты считаешь, что твоя песня спета? Что же тогда говорить мне? У меня даже нет полного образования, ни диплома, ни специальности. Если бы ты знала, каково мне было в чужой стране, среди чужих людей, без куска хлеба и без возможности его заработать! Но я держалась и, вот видишь, сейчас здесь, с тобой! А ты – со мной. А ведь я уже не чаяла вас всех увидеть!… Если бы ты знала, как меня оплевали в консульстве! Молодой мерзавец – холёный, наглый, самоуверенный – не желал даже выслушать меня! Он прогнал меня, как уличную девку! О-о, если бы был жив Луис! Он бы нашёл его, вытащил его из-под земли, он отомстил бы ему за меня!… Но Луиса нет – вот, это потеря! Я потеряла опору в жизни! Бето ещё молод, сам ещё нетвёрдо стоит на ногах, он сам ещё нуждается в помощи, и я не могу повиснуть у него на шеё. Нет, Джоанна, рано тебе уходить на покой! Рано отчаиваться и лить слёзы! Ты нам нужна, ты ещё нужна многим, многим! И нам, и твоим ученикам! А успехи русской балерины не должны тебя ранить!
Так утешала Марианна свою подругу, и Джоанна слушала и верила ей! Её обида, её проблемы были велики, но они не шли в сравнение с тем, что пришлось пережить Марианне! Джоанна понимала, что она сейчас, как никто другой, нужна Марианне! Что положение Марианны – просто трагическое, но, пожалуй, самое невероятное – это потеря дома. Ни Марианна, ни соседи, ни Джоанна не могли взять в толк, как могло случиться, что пришлось пожертвовать домом? Что могло заставить Бето продать дом? Оставить семью на улице, без своего угла, без крова?
Марианна взывала к подруге, спрашивала без конца, но Джоанна сама ломала голову над проклятым вопросом.
– Понимаешь, Марианна, – пыталась она выстроить какое-то логическое рассуждение, – всё произошло так неожиданно, так поспешно… Конечно, что говорить, это было скоропалительное решение, и я о нём ничего не знала. Я знала, что Бето получил ужасное сообщение – от кого именно, не знаю, – что отец его трагически погиб, мать, тяжело, больна, местонахождение её неизвестно, известно только то, что она находится при смерти.
– О, боже! – вздыхала Марианна. – Что пришлось пережить моим детям!…
– Никому не пожелаю! – сквозь рыдания продолжала Джоанна. – Бедный мальчик! Он был в отчаянии! На Марисабель было страшно смотреть! Но опять-таки из-за того, что всё произошло так молниеносно, мы ничего не смогли согласовать. Дети кинулись тебя искать. И надо же такому случиться, что я как раз в эти дни потеряла всё своё состояние и впала в беспамятство, у меня был нервный шок, ты знаешь. Мне пришлось платить неустойку за срыв двух спектаклей. Представляешь? Контракты с театрами подписаны (мы готовили два балета – «Красный мандарин» Бартока и «Орфей» Стравинского…) И мои исполнители бросают репетиции и перебегают в более престижную группу, к сопернице, посулившей им более высокие гонорары и более знаменитые гастроли. Что я могла им пообещать? Чем прельстить? Наши балеты должны были идти в небольших театрах в небольших городах – в Коацакоалькос и Тампико. Но деньги мне надо было платить огромные! Кто бы знал, что я пережила в эти дни! Мне грозила долговая тюрьма, ведь сумма была для меня непосильная… И никого, кто мог бы помочь, ни тебя, ни Луиса… Я металась, как дикий зверь. И именно в эти дни Бето и Марисабель тоже метались в поисках денег – им же надо было ехать спасать тебя! Бедняжки, они оказались между двух огней: мои несчастья – здесь и твои – там… Наверное, в эту минуту Бето и решился продать дом, ничего мне об этом не сказав.
– Но даже если бы он тебе сказал, – резонно заметила Марианна, – разве это могло что-нибудь изменить? Нет, я не осуждаю сына, наверное, это был для него в тот момент единственный выход. Теперь мне надо находить выход из своего бездомного положения.
– Марианна, родная моя, – не в силах унять слёз, говорила Джоанна, – я готова продать душу дьяволу, только чтобы помочь тебе. Но кому нужна моя душа? Все свои комнаты я сдала на длительный срок жильцам, репетиционный зал отдала под залог, продала оба рояля, отказавшись от услуг педагогов-репетиторов, концертмейстеров и теперь под магнитофон веду сама две небольшие группы начинающих мальчиков и девочек. Как буду содержать эти классы одна, ума не приложу. Такого фиаско, такого сокрушительного провала я и в страшном сне не видела. А вот пришлось увидеть наяву.
– Не терзай себя, Джоанна, умоляю! – успокаивала Марианна горько плачущую подругу. – Ты ещё молода, твой опыт, твоё искусство при тебе, твоё доброе имя ничуть не пострадало! Вместе мы выправим положение, возродим твою школу, поверь! Пусть только вернутся наши дети, вместе мы не пропадём! Главное, не отчаиваться…
– Я пытаюсь, стараюсь, хочу взять себя в руки. Но злость, обида рвут на части моё сердце! Это изматывает, вытягивает все силы. Я борюсь, но иногда чувствую такое бессилие, что не могу больше жить…