Чтение онлайн

К клетке подходил лишь повар-раздатчик - выдавал паек. Измучен был немец не меньше чем узники. Очки на лоб поднимал: глаза запавшие, кожа местами облезла, белесыми лохмами весит, хотя рожа сплошь мазью намазана. Немец не разговаривал, отсчитывал плитки, разливал в кружки чуть теплую воду. Через день к заключенным поднимался немец-офицер: проверял все ли живы, сличал номера на ватниках, заставлял каждого присесть, руки раскинуть, до кончика носа дотронуться. Этот тоже не особо разговорчив был, даром что штабной и ученый. Не снимая теплых перчаток, заполнял журнал и возвращался в свой штабной домик. Андре этого писаря называл "астролгом". Действительно, ученый немец, вместе с комендантом, часто поднимался на верхнюю площадку штаба. Топтались в тесноте, заставленной приборами и антеннами, возились с телескопом.

Ветер, холод и недостаток воды изводили до последней степени. Иногда сквозь площадку базы проходили снежные заряды - немец предупредил, что жрать снег нельзя. В здравом уме никто бы и не рискнул попробовать - серая крупа открытую кожу обжигала так, что мелкие следы-язвинки оставались. Заключенные зарывались в тряпье, накрывались листом жести. Лежа в тесноте, Петро точно знал: не было бы решетки, не задумываясь в пропасть сиганул. Нет смысла жить в такой безнадежности. Немцам надо - вот пусть и мучаются, суки.

Но самогубиться не имелось никакой возможности и оставалось дожидаться опытов, что всему конец дадут.

Вышло по-иному. Как-то утром взвыла сирена, ударило сотрясением очередного прибытия груза, немцы на удивление шустро побежали к капсуле. Оказалось груз живой - выволакивали бесчувственные тела. Кто-то там очнулся, завизжал пронзительно - ого, никак знакомцы прибыли - женская команда.

Немцы позволили себе час отдыха. Двух девушек в штаб отволокли, остальных запихали в палатку, где кислородные баллоны хранились. Очередь выстроилась короткая, остальные строители продолжали балки крепить, но поглядывали с нетерпением.

– Ордунг. Животный ордунг, - сказал Андре, наблюдая как очередной сварщик откладывает резак и спешит к вздрагивающей под порывами ветра палатке.

– То тварий ордунг - поправил Петро.

Большие часы, что на штабе висели, отсчитали ровно час, вышел комендант, в рупор забубнил. Строители, да и жандармерия сделали вид, что не слышат - к палатке повторная очередь встала. Комендант поправил меховую шапку, пожал плечами, ушел. Через минуту он и "астролг" вышли с оружием. Выстрел карабина был почти не слышен - четверо у палатки посмотрели, но остались стоять. Комендант что-то крикнул, вновь пожал плечами и прицелился. Стрелял он неплохо - строитель рухнул как подкошенный, только сварочные очки, поднятые на лоб, слетели, по рифленому железу настила покатились. "Астролг" дал короткую очередь из автомата - строители рысцой разбежались по местам. Полицейские опомнились, занялись делом, - убитого сразу за "ворота", девкам нашвыряли ватников и чуней, погнали к лестнице.

– До нас?!
– изумился Кащеч.

Стало совсем тесно, последними запихнули "офицерских" Черненькую и Тоньку-Киевлянку.

Бабы плакали и тряслись, Кащеч подбадривал гостей дурными шутками.

– Под одеяло лезь, там оденешься, - подсказал Петро девицам, что в их угол втиснулись.

Перепуганная Машка послала его в жопу. Андре галантно встряхнул меховое дранье:

– Сидайте, мадмуазель. Си ковер...

Петро запихнул ступни австриячки в чуни - ох, вообще дурища деревянная, щиколотки как хворостины и туфли, считай, без подметок. Ничего, в чуни по две ноги разом всунутся, но тепло они дают.

Пополнение сбилось в общую кучу под тряпьем, ревело в голос.

– На слезы изойдут, - озабоченно сказал Кащеч.
– А мы задубеем. Поделить их, а? Раз уж комендант распорядился.

Петро подумал, что если кое-кому ноги между прутьев всунуть, да надавить толково, немцы то хорошее костоломное дело пресечь не успеют. Андре поможет, да и Алжирец с Социалистом подмогнут...

Но нарушить ордунг не успели, завелась сирена - новый груз прибывал...

Всё как-то быстро завертелось. Врач-майор быстро очухался, поковылял к клетке с удвоенной командой "Versuchen", что-то выгружали из "вагона", а заключенным было приказано срочно пить кофе. Термос врач открыл, оттуда пахло горячим. Принимая кружку, Петро подумал, что ничем не рискует. Андре кивнул, чокнулись мятыми посудинами.

– Кюн[3] дывчины, - француз подмигнул девчонкам.
– Гирше нихт.

Машка утерла нос, кивнула. Австриячка (тогда почему-то забылось, что ее Анкой зовут, в смысле Анни) тоже кивала и огромная прозрачная слеза у нее на кончике носа повисла.

Слезу ветром сдуло, и до дна влил в себя Грабчак горячую бурду. Помнилось как кружка из рук выпала, как тьма накатила...

Тьма разная бывает. Тогда еще непонятная, а сейчас окончательно последняя. У всего конец есть. Может, там, наверху, уже свои, советские в лагере? Эх, и що у покойника за вопросы?

[1] (фран.) гребень, горный пик

[2] Легкий разведывательный вертолет типа WNF-342

[3] Искаженное немецкое kuhn - отважные

***

...Кто-то стонал и солнце жарко грело. Лучи били сквозь веки, Петро попытался сесть, замотал головой. Мир качался, плескал, потрескавшуюся кожу щек гладил мягкий, хотя и прохладный ветерок. Грабчак, по-китайски щурясь, попытался осмотреться.

Камни на светло-желтом песке, лежащие люди, задравшаяся телогрейка Андре: ну и хребет у него - острыми костяшками хоть бревна торцуй. Вода... Много. Накатывает легенькая волна, песок то темненький, то светленький. Бредет от берега Кащеченко - без фуфайки, в распахнутом кителе. Тепло здесь, кусты зеленеют...

Кащеч повернул голову, прохрипел:

– Очнулся? Силен ты, Петька. Глазами не лупай. Вода-то пресная - хоть упейся.

Петро попытался что-то сказать, не смог - в горло словно горсть ржавых гвоздей забили. Пополз к воде...

Пил, суя голову всё глубже в прохладу, пока губы песка не хватанули. Отфыркался, еще попил. Зачерпнул горстями, капель стекающих не жалея, пополз к Андре. Француз уже глаза раскрыл, но не особо смыслил. "Дождь" прохладный ему ума живо прибавил - встрепенулся, поспешил к воде, заполз как был, на четвереньках.

Оживала "Versuchen", пила, охала. Вернулся Кащец, подпоясанный, за веревочным поясом торчал топор. Хрипло сообщил:

– Хозяева-то нам гостинцы оставили, - и тоже сунулся мордой в воду.

...Брюхо раздулось, хлебать друзья больше не могли. Сидели у кустов, мокрые кителя на ветвях развешивали.

– Вас ис дас?
– пробормотал Петро.
– За що плоджич[1] снисхожденье?

– Опыт, Питер, ехсперемент. Ахтунг потребен, - предостерег мудрый француз и глянул на Грабчака.
– Ты скелет, Питер.

– Сам-то що...

Молились узбеки, бродили по песку лысые полосатые девки, озирались. Потом столпились у неподвижной румынки.

– Тоде[2], кажется, - присмотрелся издали Петро.

– Мыслить шпето[3], - Андре поскреб макушку.
– Странностей богато.

– Не, думкать потом будем, - Грабчак с трудом поднялся.
– Смотреть треба, пока следы не затоптали.

Мучила Петро некая несуразность. Хоть и мелкая, но раз в глазу застряла, уже не сморгнешь. Досаждают эти мелочи, а шо делать...