Чтение онлайн

Допрашиваемые рядовые оуновцы ничего толком не знали, их чотовый-командир говорить не желал, и вообще допрашивающему Марчуку было сложно. Там еще и Анджей мешал, требуя "strzelac zabojcow"[3]. Пришлось мальчишку силой выволакивать.

Женьку вызвали из канцелярии, временно занятой под штаб Особого отряда.

Коваленко полулежал в кузове "виллиса":

– Мы, товарищи оперативники, сейчас в санбат на обработку и обратно. Вытрясайте из подследственных всё до донышка, нужно определяться, - майор вытер взмокший лоб.
– Вообще-то, обидно, товарищи. Ведь в руках паршивец был. Короче, работайте. Старшим пока капитан Марчук. Готовьте план оперативных мероприятий, утром продолжим. Вас, Катерина, прошу продумать ситуацию с тактической стороны. Интуиция нам нужна, что уж тут говорить.

– Напрягусь, - пообещала Мезина.

Начальство под охраной укатило в санбат "на техобслуживание". Марчук и Спирин ушли продолжать допросы, а Женьку придержала старший сержант:

– Сядь на пару минут. Обменяемся впечатлениями по итогам дня.

Женька сел на дверь, которую кто-то уже положил на кирпичи, создав военно-полевую лавку. Катрин достала помятую пачку папирос.

– Вот это совершенно напрасно, - намекнул Земляков.
– Помнится, ты очень доходчиво объясняла.

– Правильно я объясняла. Но у меня аллергия, и в носу жутко чешется. В Москве и самолете так вообще полная фигня творилась, хоть и снадобья глотала. С дымом чуть полегче. К тому же это лишь четвертая папироска.

– Не оправдывайся. Майор вернется, наряд вне очереди влепит. За подрыв антиникотиновых идеалов.

– Он сейчас не вернется. Дырка в бедре - штука выматывающая. Я проверяла. О, Павло Захарович, присаживайся...

Торчок принес котелок с чаем, полбуханки хлеба:

– Отож саперское. Хитляв, конешно.

Прихлебывали по очереди. Катрин вздохнула:

– Надо было рискнуть. Визе у меня на прицеле сидел, можно было аккуратно подстрелить. Но далековато и от "ствола" я отвыкла. Пока заграждение обогнула, пока на улицу выскочила. Как сгинул.

– Может, еще найдется. Что-то важное ему нужно. И громоздкое.

– Тож истинно загадка, - согласился Торчок.
– Две брички пригнали. Шо здесь можно нагружать?

– И вода у них была. Надо бы утром осмотреться тщательнее.

– Уже светает. Пойду-ка я с егерями еще поболтаю.

– Это правильно. Только не слишком гаркай. А то это "Работает СМЕРШ!" я за два квартала слышала.

– О, то звучно было, - ухмыльнулся Торчок.

– Это Евгений к семейным отношениям готовится. Попросить жену носки подать, еще что бытовое - тут навык нужен.

– Приземленные вы люди, - грустно объявил Земляков.
– "Носки-носки" - банально. Мы с Ирой решили в Крым съездить, если отпуск дадут. Встанем на Фиоленте и я всему миру объявлю: Ириша, я твой навеки!

– А она что в ответ возопит?
– с интересом осведомилась Катрин.

– Ей-то зачем вопить? Просто поцелует мужа.

– Шо ш, гарно, - пробормотал ефрейтор.
– Лишь бы закруглилась та война. Я, пожалуй, тоже в Крым вернусь. Если допустят. Я же тамошний.

– М-да, что такое "тамошний" и кто такое "пришлый", - Катрин по-кошачьи чихнула и потерла переносицу.
– Ты, Жека, допрашивая, держи в уме, что наш немецкий друг себя здесь как дома чувствует. Отчего-то. Конечно, Лемберг своим гостеприимством на всю Европу известен, но все-таки странно...

________________________________________

[1] (нем.) "спотыкач" малозаметное проволочное заграждение на низких кольях

[2] (нем.) Стой, урод!

[3] (польск.) расстрелять убийц.

6. Тьма разного цвета

Ад.

? 14005 военнопленный Петро Грабчак

Безвременье.

...Стреляют где-то или в ушах звенит? Тьма неподвижная. Петро знал, что ничего не слышит. В смерти тихо. Сколько раз подступал к краю - спокойно за ним. Лишь брось бороться и всё - покой. Пить уже не хотелось, значит, вовсе рядом конец. А що, могила как могила. Уже не такой и узкой кажется, башмаки Андре в бок не давят. Как затих друг, так вроде и меньше ростом стал.

Четырнадцать человек в нору-могилу набили, Петро крайним оказался. Сначала чувствовал, как щиколотки сквозняк холодит. Сейчас уже отмерли ноги, ничего не чуют. Скоро уже. Да и то, сколько мучаться можно? Вся команда отошла, один номер 14005 упрямится. Часть подопытных, конечно, и в карантине едва дышала - их бессознательными в нору втискивали. Остальные сами еще могли шевелиться, почти счастье - руками и ногами двигать. Руки лазаретный оберкапо перед самой норой посвязывал. Во тьме Петро первое время пытался кистями шевелить, мышцы разминать. И Андре лбом пихал, чтоб француз не забывался. Банку с водой двигали вдоль тел осторожненько, не расплескивая, отпивали аккуратно...

Не шевелится Андре, и окликнуть не выходит. Ссохся рот, в мышиную жопку сузился. Находил мальчишка когда-то в сарае мышей высохших. Все как люди - оскал последний, шерсти клочочки. Сухая смерть, глупая, а ведь в щедром Глыбоче и речушка текла, и колодцев полным-полно. Узвар[1] в погребе летом всегда стоял. Всегда вода имелась, хоть дождевая, хоть какая. Господи, сесть бы на минутку, выпрямиться, и хоть глоточек из банки выцедить. Потом бы и помереть с легкой душой. Ведь так много воды в мире...

Может, жив еще Андре, спит замучавшись? Окликнуть сил нет, организма даже на кашель нутряной, убивающий уже не хватает...

В плен Петр Грабчак попал в сентябре. Под Пирятином это было...

Село за камышом-очеретом и вербами едва разглядишь. Тарахтели автоматные очереди, бухтели двигатели - за плетнями шевелилось серое-угловатое - то ли грузовик огромный, то ли танк. На луг спустилась, подскакивая и переваливаясь на выбоинах, мотоциклетка с коляской, объехала убитого бойца, остановилась. Привстал с седла немец, поднес к глазам бинокль...

– Сними гада, - прохрипел сержант Зыков.
– Все одно сквозь нас смотрит.

Сережа Коваль поднял карабин, примерился.

– Не глупи, - проворчал Сидко.
– Порешат нас здесь вмиг. Что смыслу за одного фашиста подыхать?

Красноармейцы стояли по колено в воде, шелестящий рогоз кое-как прикрывал сгрудившуюся кучку, но ведь чесанут по зарослям - вон, германец в коляске уже развернул пулемет, расселся наготове, для удобства сапогом в люльку уперся.

– Рус, сдавайсь! Жив будешь!