Чтение онлайн

Ползу дальше. На коленях – так тише. Чувствую каждую щель в полу. Каждую занозу. Подсчитываю их – способ не думать о том, что делаю.

У двери в дальнюю комнату останавливаюсь. Бумага сёдзи тонкая, полупрозрачная. Сквозь нее просачивается теплый свет. И голоса приглушенные, как разговор под водой. Как те звуки, что издают карпы в пруду. Если прислушаться. Если поверить, что рыбы разговаривают.

Прижимаюсь ухом. Холодная бумага.

Женский голос – мелодия. Мужской – бас виолончели. Слов не разобрать. Только интонации. Легкие, как пух одуванчика.

Недостаточно. Любопытство требует больше. Всегда больше.

Дырочка в бумаге – маленькая, с рисовое зернышко. Кто-то уже смотрел. Может, Юки? У нее тоже эта болезнь – любопытство. Или Рэйко, которая собирает чужие секреты?

Приникаю глазом.

И мир переворачивается.

Таю сидит... нет, не сидит. Возлежит. Как на тех гравюрах весны, что продают в лавках укиё-э. Но не застывшая, не нарисованная. Живая.

На левом боку, правая нога согнута в колене. Поза кошки. Или тигрицы. Кимоно сползло с плеча — вижу ключицу, тонкую, как флейта.

Это неприлично. Это против всех правил, которым нас учили. Женщина должна сидеть на коленях. Спина прямая. Ноги сомкнуты. Руки на бедрах. Взгляд опущен.

Но она... она создает свои правила. И они прекраснее любых установлений.

Мужчина – вижу только профиль. Нос с горбинкой. Подбородок волевой. На виске тонкий шрам – старый, белый, как нитка. Откуда? Дуэль? Падение с лошади?

Я придумываю ему истории. Самурай, потерявший честь. Торговец, разбогатевший на контрабанде. Младший сын знатного дома, проигравший наследство в кости.

Сидит правильно. На коленях. Спина как струна. Но в этой правильности есть напряжение. Как у хищника перед прыжком.

Они разговаривают. О чем? О поэзии? О политике? О ценах на рис? Голоса сливаются в мелодию без слов.

И вдруг – смех таю.

Не хихиканье, прикрытое рукавом. Не вежливое "хо-хо-хо" воспитанных дам. Настоящий смех. Голова запрокинута. Белое горло.

Шпильки дрожат – жемчужины, нефрит, черепаховый панцирь. Целое состояние в волосах.

А потом...

Кимоно. Она тянет за ворот. Медленно. Как разворачивают подарок, зная, что внутри сокровище.

Шелк золотистый, тяжелый, стекает с плеч. Под ним – белизна. Не та белизна рисовой пудры, которой мы мажемся. Настоящая. Кожа как фарфор из императорской коллекции. Груди маленькие, как незрелые персики. Соски – две капли крови на снегу.

Забываю дышать. Забываю считать. Забываю все.

Она не стыдится. Не прикрывается. Сидит – нет, возлежит – как богиня. Как те статуи в храме, которые прячут от простолюдинов.

Мужская рука движется. Большая. На среднем пальце кольцо – золото? Латунь? В этом свете не разобрать. Касается её запястья. Такого тонкого, что его можно обхватить двумя пальцами.

Госпожа Мурасаки убила бы меня за это подглядывание. Бамбуковая палка. Двадцать ударов. Или тридцать. Шрамы на неделю. Невозможность лежать на спине. Потеря клиентов. Голод.

Но любопытство сильнее страха. Всегда было сильнее.

Смотрю, как они наклоняются друг к другу. Медленно. Как те улитки в саду после дождя.

Его рука скользит по её плечу. Она закрывает глаза. На лице – выражение, которого я не понимаю.

Блаженство? Притворство блаженства? Скука, замаскированная под наслаждение?

Во рту пустыня. Язык прилипает к нёбу. Между ног жар. Незнакомый. Пугающий. Притягательный.

Что это? Откуда? Я же знаю, что такое мужские руки. Господин Кана. Господин Ямада. Тот безымянный с гнилыми зубами.

Их прикосновения не вызывают ничего, кроме желания сжаться, стать меньше, исчезнуть.

А здесь...

А здесь я плавлюсь. Как кусок дешевого сахара в горячей воде.

Они не торопятся. В этом есть что-то неправильное.

С господином Кана все происходит по расписанию: раздеться, лечь, закрыть глаза, считать до четырехсот двадцати. Иногда до пятисот, если он выпил саке.

А эти двое... они словно у них впереди вечность. Или они украли время и спрятали в складках золотого кимоно.

Его пальцы очерчивают линию её ключицы. Медленно. Будто рисует иероглиф. Какой? "Красота"? "Желание"? "Грех"?

Она издает звук. Тихий. Как вздох ветра в бамбуковой роще. Или это я вздохнула? Прикусываю губу. Соленый вкус крови.

Таю поворачивается. Теперь вижу её спину. Позвоночник – цепочка жемчужин под кожей. Три родинки у левой лопатки – созвездие, которому нет названия.

Волосы рассыпались по татами. Черные. Блестящие. Как разлитая тушь для каллиграфии.

Мужчина снимает хаори. Под ним белая рубаха из тонкого хлопка. Сквозь ткань просвечивает тело. Широкие плечи. Плоский живот. Не как у господина Кана с его брюхом, похожим на мешок с рисом.

Странная мысль: интересно, как он пахнет? Не рыбой и потом, наверняка. Может, сандаловым деревом? Табаком? Той помадой для волос с запахом камелии?

Таю протягивает руку. Касается его щеки. Жест простой. Обыденный. Но в нем столько... чего? Нежности? Власти? Притворства?

Я не понимаю этой игры. Не знаю правил.

У нас все просто – пришел, заплатил, использовал, ушел. Как в общественной бане. Как в харчевне. Товар и деньги.

А здесь... здесь что-то другое. Театр? Ритуал? Искусство?

Колени болят от долгого стояния. Левая нога совсем онемела – тысяча восемьсот игл. Или две тысячи? Сбилась со счета.

Нужно уйти. Сейчас. Пока не поймали. Пока госпожа Мурасаки не проснулась от собственного храпа. Пока...