Чтение онлайн

Но не могу оторваться.

Смотрю, как он наклоняется к её шее. Как она выгибается медленно, словно кошка.

Шорох ткани. Они останавливаются, оба одновременно, будто кукловод дернул невидимые нити.

Нана поднимается. Плавно, как дым от благовоний. Кимоно небрежно запахнуто — вижу полоску белой кожи от горла до пояса.

Идет к двери. Босые ступни по татами – почти беззвучно. Почти.

Отскакиваю. На четвереньках, как испуганная кошка. Прячусь за поворотом коридора. Сердце колотится – триста ударов в минуту. Или четыреста? Сбилась.

Сёдзи отодвигается. Она стоит в дверном проеме. Свет лампы очерчивает силуэт — тонкий, изящный, нереальный. Смотрит прямо на меня. Видит. Конечно, видит.

— Девочка, — голос спокойный, даже веселый. — Принеси чай. Хороший.

Киваю. Спиной чувствую взгляд – не злой, скорее любопытный. Как я смотрю на необычных жуков в саду.

Убегаю на кухню. Колени дрожат. Руки тоже.

Чай. Хороший чай. Не тот, что мы пьем – дешевая труха с пылью. В верхнем шкафчике, за мешком с рисом, госпожа Мурасаки прячет жестяную коробочку. Для особых гостей. Которых не бывает.

Достаю. На крышке выцветший рисунок – гора Фудзи. Или просто треугольник. Открываю. Запах... настоящий. Зеленый. Свежий. Как весенний лес. Или как я представляю весенний лес. Я никогда не была в лесу весной.

Кипячу воду. Жду, пока остынет до нужной температуры. Восемьдесят градусов – так говорила моя мать. Или бабка? Или та женщина в деревне, которую я называла теткой? Память путается.

Прогреваю чайник. Фарфоровый, с трещиной на боку, заклеенной золотым лаком. Кинцуги — искусство превращать сломанное в прекрасное.

Мы все здесь немного кинцуги. Сломанные. Склеенные кое-как. Но не золотом.

Засыпаю листья. Две щепотки. Нет, три – их же двое. Заливаю водой. Круговыми движениями, как учила... кто учил? Не помню.

Жду. Считаю. Сто двадцать секунд. Цвет настоя меняется – из бледно-желтого в золотисто-зеленый. Как кимоно таю. Совпадение? Или я начинаю видеть её повсюду?

Ставлю на поднос. Чайник. Три чашки... почему три? Надежда? Глупость? Маленькая тарелка с сластями – засахаренные сливы, последние. Госпожа Мурасаки прибьет. Но потом. Сейчас важнее не потом.

Иду обратно. Поднос не дрожит. Это хорошо.

Колокольчик уже не звенит. Сёдзи приоткрыта. Толкаю плечом.

Захожу. На коленях. Поднос впереди.

— Войди нормально, — говорит Нана. — Мы не при дворе императора.

Встаю. Неловко. Левое колено хрустит.

Она сидит теперь прилично – на пятках, спина прямая. Но кимоно все еще небрежно запахнуто. Видна родинка над левой грудью. Маленькая, как зернышко мака. Как у меня.

Мужчина поворачивается.

И я забываю, как дышать.

Красивый – неправильное слово.

Красивы картинки в храме. Красивы вазы в лавке древностей. Он... другой. Лицо будто вырезано из слоновой кости лучшим мастером. Скулы высокие, четкие. Глаза темные, с длинными ресницами – женщины бы убили за такие. Губы... я смотрю на его губы дольше, чем следует. Полные для мужчины. Чувственные – слово из романов, которые читает Томоко.

— Поставь здесь, — Нана указывает на низкий столик.

Ставлю. Разливаю чай. Капля на скатерть. Опять.

— Все в порядке, — говорит Нана. — Я тоже проливала. В начале.

В начале чего? Хочется спросить, но помню наказ госпожи Мурасаки. Молчу.

— Как тебя зовут? — спрашивает она, хотя уже спрашивала. Или мне приснилось?

— Мики, госпожа.

— Мики, — повторяет, растягивая слоги. — Ми-ки. Красивое дерево. Странное имя для такого места.

Молчу. Что тут скажешь?

— Сколько тебе?

— Восемнадцать, госпожа. — Вру. Мне двадцать. Или двадцать два. Я не помню точно.

— Маленькая ложь, — она улыбается. Видны мелкие морщинки у глаз. — Но изящная. Это искусство, знаешь ли. Красивая ложь – лучше правды.

Мужчина берет чашку. Пальцы длинные, изящные.

— Хороший чай, — говорит он. Голос... о, этот голос. Низкий, бархатный. Как прикосновение меха к коже. — Откуда?

— Из тайника госпожи Мурасаки, — вырывается прежде, чем успеваю подумать.

Нана смеется. Настоящим смехом. Не манерным "хо-хо-хо" за веером.

— Честная девочка. Редкость в таких местах.

— Глупая девочка, — поправляю себя.

— Это часто одно и то же, — говорит мужчина.

Смотрит на меня. Прямо. Долго. В животе что-то переворачивается. Как та рыба, которую я съела позавчера. Только приятнее.

Нана наклоняет голову, рассматривает меня. Как господин Ямада рассматривает редьку на рынке – придирчиво, оценивающе. Только в её взгляде нет той липкой похоти.

— Встань, — говорит она.

Встаю. Колени все еще дрожат. Или это от её взгляда?

— Повернись.

Поворачиваюсь. Медленно. Чувствую себя куклой в лавке игрушек. Только кукол покупают, а меня просто рассматривают.

— Удивительно, — тянет она. — Такая же фигура. Когда я была чуть моложе. До того, как... — замолкает. — Тонкая талия. Узкие бедра. Как мальчик почти.

— Господин Кана говорит, я слишком костлявая, — зачем-то говорю.

— Господин Кана — идиот, — отвечает Нана. — Покажи грудь.

Замираю. Что?

— Нана, — мужчина качает головой. — Не стоит смущать девочку.

— Я не смущаю. Я изучаю. Это разные вещи. — Она смотрит на меня выжидающе. — Ну же. Я не кусаюсь. По средам.

Сегодня среда? Или четверг? Путаюсь.

Развязываю пояс. Руки деревянные, непослушные. Раздвигаю полы дешевого кимоно. Под ним ничего – белье для таких, как я, непозволительная роскошь.