Чтение онлайн

Выбор без выбора. Как всегда в моей жизни.

Девочки суетятся. Греют воду на кухне. Слышу, как булькает в котлах.

Рэйко тащит офуро — деревянную бадью для купания. Пыль летит клубами. Чихаем все по очереди.

А я сижу. Считаю минуты до того, как стану мертвой женщиной.

Или до того, как сама стану мертвой.

Что страшнее?

Госпожа Мурасаки достает одежду Наны. Разворачивает золотое кимоно. На свету оно еще прекраснее. Журавли будто живые. Будто сейчас взлетят.

— Сначала отмоешься, — говорит она. — От тебя рыбой несет за версту. Потом оденем. Накрасим. И ты пройдешь по кварталу. Чтобы все видели, что Нана Рэй жива, здорова, уходит по своим делам.

— А если узнают?

— Утром? Пьяные? С расстояния? — она усмехается. Золотые зубы блестят. — Не узнают. А если узнают...

Не договаривает. Не надо. Я знаю, что будет, если узнают.

То же, что с настоящей Наной Рэй.

Колодец глубокий. Места хватит.

Офуро стоит посреди комнаты. Деревянная, потемневшая от времени.

В щелях между досками пыль десятилетий. Или дольше. Пахнет старым деревом и чем-то кислым. Может, саке пролили когда-то. Может, что похуже. В углу офуро темное пятно, похожее на бабочку с оторванным крылом. Или на засохшую хризантему.

Вода булькает в котлах. Пар поднимается к потолку, оседает каплями на балках. Юки и Томоко таскают ведра, по два человека на каждое, вода плещется, обжигает руки через ткань.

Выливают в офуро. Первое - облако пара. Второе. Третье. Вода дымится, как горячий источник. Только пахнет не серой, а дровами и копотью.

Госпожа Мурасаки уходит в свою комнату. Слышу, как скрипят половицы под её тяжелой поступью. Тринадцать шагов от двери, потом тишина.

Странно: обычно четырнадцать. Шорох, двигает что-то тяжелое. Сундук с секретами? Ширму, за которой прячет ворованное? Три глухих удара, ставит на место.

Возвращается с деревянной шкатулкой. Лакированная, с перламутровой инкрустацией: журавли летят через облака. Дорогая вещь. Не для нашего дома.

Открывает. Внутри завернутые в рисовую бумагу свертки. Разворачивает первый. Мыло. Не тот серый кусок, которым мы моемся. Белое, почти прозрачное. Пахнет...

— Жасмин, — говорит госпожа Мурасаки, заметив мой взгляд. — Настоящий. Из Токио. Стоит больше, чем ты за год заработаешь. Если доживешь до конца года.

Откуда у нее такое? Вижу тот же вопрос в шести парах глаз. Нет, пяти — Рэйко смотрит в пол, считает, наверное, свои откушенные ногти.

— Раздевайся, — командует хозяйка. — И перестань считать. Бесит.

Но я не могу не считать. Снимаю кимоно - четыре движения, чтобы развязать пояс. Грубый хлопок липнет к телу в семи местах - подмышки, спина, под грудью, живот. Вспотела от страха. Или от пара. Под кимоно - ничего. Белье это три лишних медных монеты в месяц.

Стою голая. Девочки смотрят. Сравнивают. Вижу в их глазах удивление. Правда похожа. Рост. Сложение. Даже изгиб шеи.

— В воду, — велит Мурасаки.

Залезаю. Вода обжигает. Кожа мгновенно краснеет. Вода доходит до подбородка. Горячо. Слишком горячо. Но терплю. Считаю. Раз. Два. Двадцать. Сто.

Госпожа Мурасаки засучивает рукава. Берет мыло. Намыливает мочалку — не нашу, из грубой пеньки. Шелковую. Откуда?

Трет мне спину. Сильно. Семнадцать движений сверху вниз, потом круговые. Потеряла счет после тридцати. Будто сдирает кожу слоями - грязь, пот, запах страха, запах рыбы, запах смерти.

— Голову назад.

Откидываюсь. Если опустить голову ниже, можно утонуть. Заманчиво. Но я считаю до ста и желание проходит.

Вода заливается в уши - левое полностью, правое наполовину. Звуки становятся глухими, далекими, подводными. Слышу собственное сердцебиение - семьдесят ударов в минуту, слишком медленно для страха, слишком быстро для покоя.

Моет волосы. Долго. Пальцы массируют кожу головы, сто двадцать круговых движений. Мыло щиплет глаза, проникает в нос.

Пахнет жасмином и еще чем-то. Камелией? Не знаю. Не нюхала камелий.

— Вылезай.

Встаю. Вода стекает ручьями. Томоко подает деревянный таз с теплой водой для ополаскивания. Льет на меня. Смывает мыло. Смывает грязь. Смывает прошлое?

— Садись, — Мурасаки указывает на низкий табурет.

Сажусь. Мокрая. Дрожу, не от холода. От чего?

Достает из шкатулки еще один сверток. Разворачивает. Пинцет. Серебряный, тонкий, как игла.

— Руки на колени.

Кладу. Она склоняется. Начинает выщипывать волоски на руках. По одному. Больно. Как укусы муравьев. Много муравьев.

— Зачем? — спрашиваю после сотого волоска. — Под кимоно не видно.

— Ты знаешь, что не видно. Я знаю. Но кожа помнит. Тело помнит. Ты должна чувствовать себя ею до последнего волоска. Иначе походка будет неправильной. Жесты грубыми. И тогда нас всех... — она проводит пинцетом по горлу. Жест ясный, как иероглиф "смерть".

Щипок. Еще. Еще. Считаю. Сбиваюсь на двухстах.

Потом ноги. От лодыжек до бедер. Каждый волосок. Кожа горит, покрывается красными точками.

— Как у настоящей таю, — бормочет Юки и тут же получает подзатыльник от Томоко.

— Что? Это же комплимент!

Госпожа Мурасаки достает бритву. Старинную, с костяной ручкой, на ней вырезан дракон с тринадцатью чешуйками. Лезвие блестит. Острое. Опасное. Красивое, как все опасное.