Чтение онлайн

Тень от леса потянулась длинными синими пальцами, накрывая поляну. Воздух стал гуще, звонче. Запахло вечерней сыростью, дымком и едва уловимым, горьковатым ароматом самой змеиной плоти — смесью сухой травы, озона и старой, мудрой крови.

— А потом эта Харя… — продолжала Крада, обхватив колени руками. Ветер разнёс по поляне её слова, и змея будто окутало плотное молчание — не пустое, а наполненное пониманием. — Ну что за напасть такая? И… Как ты думаешь, маму я найду? Получится?

Она подняла взгляд на Смрага. Его чешуя отливала тусклым серебром в угасающем свете. В складках кожи прятались тени, а между пластинами словно мерцала капельками влаги роса. В сером мареве уходящего дня змей казался не просто живым существом, а частью древнего ландшафта — вечным, как скалы, как сама земля.

— Ладно, — Крада поднялась, отряхивая штаны от прилипших старых травинок. — Что-то громыхает за кустами. Наверное, Рита возвращается.

Моровку, вернее, то, что от неё осталось, Рита привезла на деревянной тачке. Махнула рукой:

— В ягушке всё в порядке. Еле удержала детинец, пришлось прикрикнуть, так рвались. Варька орёт, требует, чтобы его взяли, твердит, что один раз вынес эту дрянь, значит, и второй раз поможет. Последнее, что нам нужно — чтобы эта липкая пакость прыгнула обратно на мальчишку.

Крада с болью посмотрела в тележку. На дне, выложенном пожелтевшей соломой, лежало нечто лёгкое, похожее на куклу изо льда и тумана. Сейчас Море от силы можно было дать лет пять человеческой девочки. Детское личико казалось безмятежным и пустым, потускневшие глаза смотрели в серое небо с тупой покорностью увядающего цветка.

Рита бережно, но без сантиментов, наклонила тачку, и моровка безропотно скатилась на землю перед Смрагом, высившимся посреди поляны, как тёмный дольмен. Три пары глаз следили за её действиями. Лынь — с холодной грустью, Ярынь — с привычной брезгливостью к чужим страданиям, Злынь — с немым вопросом: кому бы впиться в глотку?

День был прохладным, и без того неяркое солнце скоропостижной весны скрылось за густыми тучами. Снег на поляне не весь ещё сошёл — кое-где чернел оплывшими буграми, а в ложбинках залегли сизые тени. Моровка дёрнулась, заскребла пальцами по земле, оставляя на мёрзлой корке тонкие бороздки:

— Жа-а-арко…

— Держись, — коротко бросила Рита.

Она присела рядом, провела ладонью над лицом недевочки. Кожа моровки была холодной, но под ней что-то шевелилось — словно там ползал червь.

— Пора, — сказала ведьма, скорее себе, чем остальным.

Нож лёг в руку привычно, как ложка. Лезвие чиркнуло по ладони, кровь выступила густо, тёмно. Рита наклонилась и капнула три раза на личико моровки. Лоб, под левой щекой, под правой. Капли не растеклись сразу. Зависли на коже воском, а потом медленно поплыли, соединяя тонкой линией по кругу, словно глубоким порезом, границы маски.

— Шиш дырявый, — прошептала Крада.

Личико менялось в границах этого контура. Кожа поплыла кровавыми потёками, взбугрилась набухшими нарывами, будто под ней шевелилось что-то живое, пытающееся вырваться наружу. Поверхность забурлила, переливаясь оттенками алого и багрового, а потом начала тускнеть, перекрашиваться во что-то вязкое, серое, как остывающий свинец.

— Да, — тихо бросила через плечо Рита, — обнаруживаем нашего красавца. Отеть! Маска неприкаянная!

Ведьма провела ладонью над этой бурлящей поверхностью. Под её пальцами серая масса затихла, осела, загустела. За считанные секунды она остыла и отлилась в форму лика: плоское, условное, с жесткими, будто выдавленными изнутри чертами. Щёки надулись, как у спящего младенца, но сон этот был тяжёлым и недобрым. Рот — короткой прорезью без губ, навеки сомкнутой в немом, ленивом недовольстве. А глаза… Глазниц не было, лишь две гладкие, залитые тем же свинцовым сплавом впадины, пустые и глухие. В них не осталось ни взгляда, ни мысли — только тупое, завершённое присутствие. Маска смотрела в небо своим слепым взором, и этот взор был тяжелее любого проклятия.

Истончающиеся пальцы Моры продолжали с тем же монотонным упорством царапать землю. Под ладошками оставались влажные пятна. Тонкий парок поднимался от её рукавов и струился с волос, растворяясь в сыром воздухе. Для снежной девы уже было слишком тепло.

— Она тает, — предупредила встревожено Крада.

— Так и задумано, — бросила ведьма. — Отеть должен с умирающего носителя на новый перейти, забыла?

Она резко отскочила в сторону, едва успев убрать ногу от растекающейся лужицы. Капля влаги, сорвавшаяся с пальцев Моры, зашипела на земле будто кислота.

— Смраг! — выкрикнула Рита.

Что-то сдвинулось в воздухе. Тяжёлая, чешуйчатая голова на мускулистой шее плавно поплыла вперёд, заполняя пространство между собой и моровкой. Движение было неторопливым, почти ленивым, но никому бы и в голову не пришло встать у него на пути.

Под лапой змея просела почва — глухо, с влажным хрустом разрывая корку мёрзлой земли. Злынь склонился вплотную. Его ноздри расширились, выдох — и в холодный воздух вырвался, клубясь, пар. Он осел на маске моровки инеем, тут же заискрившимся в тусклом свете.

Моровка не шелохнулась. Только веки дрогнули, но не смогли сомкнуться — словно мышцы уже не подчинялись ей.

Язык, широкий и шершавый, как старая корка, прошёлся по раздутым, натянутым глянцем щекам Отетя. Раздался тихий, липкий звук — будто отдирали присохшую кору от дерева.

В воздухе запахло чем-то едким — не то кислотой, не то разлагающимся трупом.

Маска исчезла.

На лице моровки осталось лишь влажное пятно — блестящее, словно покрытое тонким слоем масла. Под ним проступила кожа — чистая, почти стерильно-бледная, то самое лицо снежной девы, к которому привыкла Крада.

Желтоглазый зверь сомкнул челюсти, перекатывая добычу во рту с мокрым, вдумчивым чавканьем. Он на мгновение замер, его жёлтый глаз затуманился.

В наступившей тишине раздался мягкий, но отчётливый хруст. Как будто кто-то разломил пополам большой сухарь.

Злынь сглотнул. Шумно, с чувством.

Рита остолбенела. Крада тоже застыла с открытым ртом.

— Ты её… — пролепетала девушка.

— Сожрал?! — выдавила наконец ведьма. — Харю сожрал?

А на земле моровка потянулась и чихнула. Маленький, звонкий чих, от которого в воздухе забрызгали настоящие капли дождя. Она открыла глаза — снова глубокие, влажные, полные любопытства к миру — и уставилась на трёхглавого змея.

С моровкой простились быстро. Вернее, простилась очень условно только Крада, Мора подскочила к ней, обняла, тут же отпрянула, будто обожглась:

— В следующий Морок, живы будем, найди любую полынью, приходи к ней, я тебя отыщу.

И умчалась снежным ветерком, только её и видели.

Обратный путь к ягушке оказался недолгим, но молчаливым. Каждый думал своё: Рита — о проглоченной Харе и о том, как это аукнется змею; Крада — о дороге к реке Нетеча. Над ними, бесшумной тенью, парил кречет, время от времени заходя влево, будто прислушивался к ветру.