Чтение онлайн

И вот, оказывается, в один день можно все перевернуть. Появилась Полина — и закипела в доме работа. Раньше Зоя и представить не могла, что без мужика можно настелить полы, как-то даже в голову такое не приходило. Ну, а с Полиной… с Полиной вместе можно горы свернуть, вот она какая, младшая сестра…

Брусы по четыре метра длиной они спокойно вдвоем перетаскали в дом — тяжеловато, конечно, но в общем терпимо, вполне по силам. Два бруса уложили вдоль параллельных стен, и Полина, взяв молоток, гвозди-двухсотки, намертво пришила брусы к нижнему венцу — прямо через штукатурку. Два других бруса, взявшись за пилу, Полина с Зоей чуть укоротили — на ширину двух брусов, затем подкатили их к двум другим стенам. Каждый брус Полина вновь пришила гвоздями, а после четырьмя скобами скрепила брусы между собой по углам. Внутри комнаты получился брусовой квадрат. Сразу накладывать на него половые доски было нельзя — будут прогибаться, поэтому Полина задумала сделать крестовину — как, бывает, делают ее для елки под Новый год: в одном брусе выпилили посередине выем-захват, в другом сделали то же самое, потом наложили одно бревно на другое — получился крест. Пришили крест боковыми торцами к брусовому квадрату — вот и все дела: теперь можно спокойно настилать полы — доску за доской…

Однако решили передохнуть малость. Устали. Сели на крестовину, переглянулись — невольная улыбка озарила их лица. Зоя, будто помолодевшая на десять лет, смотрела на сестру счастливыми, благодарными, а главное — живыми глазами, каких давненько уже не видела у нее Полина. Только в детстве, пожалуй, когда Полина растормошит хорошенько старшую — по возрасту, но младшую — по духу — сестру, бывали у Зои вот такие глаза — с огоньком, с задоринкой, ждущие какого-то нового интересного или опасного дела. А что за дела были в детстве? Особо интересных и опасных дел было три: страдовать в чужих огородах, разрушать замыслы пацанов-сверстников, с которыми Полина всегда враждовала, и забираться по ветхой, изгнившей лестнице на маленькую колоколенку поселковой церквушки — с окончанием войны, года через два после Победы, ее вновь закрыли. Все три дела грозили хорошей взбучкой: в огородах их ловили хозяева и, бывало, «угощали» крапивой по голой заднице; для всех посельчан огород после войны — надежда и спасение в трудной полуголодной жизни; если же их ловили пацаны на месте преступления — сестры, например, разрушали тайный шалаш в лесу, прятали шаровки — палки для игры в городки, воровали у пацанов табак, чтоб те не хвастались особо, — опять им доставалось всерьез: пацаны били их не щадя; а если сестер заставала на колокольне мать Варвара, тогда доставалась им самая сильная порка: Варвара била ремнем, чтоб раз и навсегда отвадить лазить по ветхой лестнице, — был случай, когда сверху сорвался шестилетний Костик Дубровин и разбился насмерть, — именно этого больше всего и боялась мать Варвара. Надо сказать, самые жестокие взбучки доставались всегда Полине: она не колеблясь все брала на себя, не ныла, не плакала и — хлестали ли ее крапивой, били ли ее пацаны, или драла ремнем мать Варвара — никогда не проронит и слова, смотрит смело в глаза да еще и улыбается, отчего еще больше распаляла встречный гнев. Зойка обычно отделывалась легким испугом, в крайнем случае — зацепят и ее ремнем или крапивой, но тут уж за нее вступалась хитрая Полина: «Кого трогаете-то? Она же больная, не видите?!» Зойка и в самом деле была на вид болезненная, хрупкая, хотя болела редко. Бывало, мать Варвара, как услышит, что Зойку защищает Полина, так еще больше взбеленится: «А ты ее не защищай, не защищай! — сама тем временем хлещет Полину, заодно и Зойке достанется, чтоб на пару не обидно было. — Пусть сама за себя отвечает, ишь — заступница нашлась!» Интересно и другое: хотя Полина и принимала на себя все главные удары, она потом никогда долго не переживала из-за этого, зла ни на кого не держала, вот уж действительно с кого как с гуся вода все — это с Полины, а Зоя — та другая характером, очень долго не разговаривала с обидчиками, носила в себе, будто лелеяла ее, душевную боль и при этом всегда надеялась отомстить за обиду — рисовала в воображении разные картины отмщения, но конечно же отомстить никогда никому не могла, потому что не была способна хотя бы на маломальское ответное действие.

Так вот и во взрослой ее жизни получилось: уж сколько тиранил Зою Анатолий, сколько зла и боли принес ей — а она что в ответ? Только внутренняя затаенная тоска, да смута, да душевные страдания — больше ничего. И с детьми так же получалось — ничем она не могла ответить на их дерзости и грубости. Странная это все-таки штука, жизнь…

Тем больше была благодарна сейчас Зоя сестре — что растормошила ее, что влила в нее немного живительного эликсира: так вдруг захотелось Зое хорошей, доброй и всегда веселой деятельной жизни, открытой радости, бережной любви, семейного счастья! Разве невозможно все это? Эх, если б Полина всегда была рядом…

— Как думаешь, закончим сегодня? — спросила Полина.

— Не знаю, — счастливо улыбнулась Зоя. — Сейчас квасу принесу, угощу тебя… ох, отменный квасок!

— Ну, давай, давай… — Полина и сама была в приподнятом настроении: если что удавалось в жизни — жизнь приобретала для нее особое значение, в ней как бы краешком, маленьким бочком показывался из небытия истинный ее смысл.

«Жизнь — это удача!» — любила она повторять на работе (а работала она в отделе главного конструктора), чаще всего ей не верили, работа в отделе казалась всем самой заурядной поденщиной, почти бессмысленной рутиной, — где там жизнь? какая там удача? Полина только махала рукой: а, да ну вас! — и хотя со многих точек зрения вряд ли можно было назвать ее жизнь удачной, сама-то Полина считала иначе. Во-первых, сейчас мир — уже удача; во-вторых, у меня семья: муж, сын — уже удача; в третьих, у меня живы отец с матерью — тоже удача; в-четвертых, я не сирота оголенная, у меня родня есть — тоже удача; в-пятых, над головой у нас небо и солнце; в-шестых… в-седьмых… в-восьмых… разве мало, мало вам, чтоб жизнь считать за великую удачу?!

Зоя принесла из погреба холодного домашнего квасу в крынке, сразу покрывшейся бисеринками отпотевшей влаги, — крепко держа крынку двумя руками, Полина пила прямо из широкого ее горла.

— Ох, даже зубы ломит! Хорош, ничего не скажешь…

И в этот как раз момент в дом влетела соседская девчушка Настеха.

— Тетя Зоя, вас Парамонов к себе вызывает!

— Кто это? — спросила Полина не у Настехи, конечно, а у Зои.

— Начальник станции. Чего там? — повернулась Зоя к Настехе. — Мне ведь завтра на смену.

— Не знаю, — пожала плечами девчушка. — Чего-то там с семафором…

Вот так и получилось, что полы настилать Полина стала в одиночку. Зоя быстро собралась («Уж ты извини, Поля, брось это, завтра вместе доделаем!») — и ушла с Настехой, а Полина, понятно, разве бросит начатое? Да и то сказать: было это для нее одно удовольствие — взять доску, примерить ее по длине, отпилить ножовкой лишнее, а потом четырьмя гвоздями — по два с каждой стороны — пришить половицу к брусу. Сделала Полина себе мерку, — напилит побольше досок, потом пришьет их, потом опять напилит и снова пришьет. Смотришь, а пол постепенно настилается, красивый, свежий, терпко пахнущий ядреным дубом (дубовый пол! — могла ли когда мечтать о таком Зоя?). Полина, сама не замечая того, почти все время улыбалась.

— Ого! Вот так темпы! — неожиданно услышала она за спиной голос Василия Ивантеевича. — Бог в помощь!

— Спасибо, — ответила Полина.

— А где хозяйка?

— На работу вызвали.

— Как же ты одна с брусами справляешься?

— С брусами — это мы вдвоем с Зоей. Одна-то я только пол настилаю.

— Удивляешь ты меня, Полина. Честное слово! Откуда в тебе столько сноровки? Баба ты вроде городская, инженеришь на заводе…

— Родом-то я поселковая, все в жизни приходилось делать…

— А чего тогда в городе живешь? Перебиралась бы в поселок, к земле поближе. Или вот к нам хотя бы…

— Работа держит, Василий Ивантеевич. Работу свою люблю.

— На заводе-то? — искренне удивился директор.

— На заводе. Работа, если в ней интерес есть, она как зараза: прихватит тебя — с кожей не оторвешь.

— Чудно говоришь, ой чудно, Полина!

— А ты б лучше, Василий Ивантеевич, помог мне, чем языком прицокивать.

— Думаешь, откажусь?

— Сейчас посмотрим…

— А, пожалуй, почему и не помочь? (Надо сказать, Полина давно нравилась Василию Ивантеевичу, еще с первого ее приезда, когда они не на шутку схватились из-за Анатолия: в бедах его семьи Полина обвинила тогда и директора, а тот яростно отмахивался… «Бывают же на свете бабы, — думал он позже после каждого приезда Полины. — Да я бы ради такой не знаю что и сделал… Так ведь нет, не моя, чужая. Эх, досадно…») Давай помогу.

— Ну нет, Василий Ивантеевич, с досками-то я и сама справлюсь. Помоги-ка лучше брусы на кухне уложить. Тут мне без напарника никак не справиться. С мужиком-то оно всегда полегче.

И вот, как недавно вдвоем с Зоей, так теперь вместе с Василием Ивантеевичем занялись они брусами. Директор на работу оказался горячий, ловкий, любо-дорого было с таким напарником дело иметь. Два первых — по параллельным стенам — бруса они пришили не больше чем за полчаса, потом быстро укоротили пилой поперечные брусы, прихватили их гвоздями, закрепили по четырем углам скобами — и «квадрат» был готов. Крестовину делать посчитали ни к чему, кухонька маленькая, доски прогибаться не будут, — чего же лишнюю работу делать?

— Все, Василий Ивантеевич, спасибо, дальше я одна справлюсь.

— Могу и пол помочь настелить. — Директор вошел во вкус работы.

— Спасибо, не надо. Я ведь знаю — у вас своих дел невпроворот. Да мы тут еще… Одна просьба: приструните все же Анатолия, снимите с него стружку.

— Хочешь по совести, Полина?

— Конечно.

— Бесполезно с ним возиться. Работает он не хуже других, но… Болезнь уж началась, зар-ра-за…

— Это мы горазды — тысячи причин найти. Лишь бы самим палец о палец не ударить…