Чтение онлайн

Сон у нее был как обморочный — враз настиг, но чуткий, верней — неглубокий. Она спала, но как будто бы отдавала себе отчет в том, что она здесь сейчас, в поселке, у матери, а там, в Свердловске, ждут ее муж Борис и сын Женька. И то ли это снилось ей, то ли продолжал неотключенно работать мозг, но видела она их ждущими ее в том самом домике на Литейщиков, 35, где жили они поныне, так и не получив квартиры; получить ее со временем стало даже трудней, потому что мать Бориса — Екатерина Алексеевна — шесть лет назад умерла, условия их жизни как бы автоматически улучшились — по метражу на живую душу, а отношения Полины с начальством, наоборот, год от года ухудшались (правду говорить — врагов наживать), так что не то что Полина, но даже Борис с Женькой в конце концов смирились, что живут в неказистом домике, как в какой-нибудь деревеньке (это в городе-то, в Свердловске!), на зеленой широкой улице, которая была сплошь в садах и палисадниках; имелся у них свой огород, где по весне сажали они картошку, лук, горох, морковь, капусту; недавно даже парник под огурцы сделали — теперь и огурцы свои будут. Так что жили они, по мнению Полины, куда как неплохо, и вода тебе колодезная, и дров по осени напилишь-наколешь на долгую уральскую зиму, и овощей насолишь, намаринуешь, — чем не жизнь? Но если честно сказать, по нраву эта жизнь была только для Полины, Борис не любил ее, недолюбливал ее и сын Женька: равнодушные они были ко всему, что требовало труда, усилия, а отчего — пойди пойми их. А не потрудишься — так разве порадуешься в жизни? Но их и этим не проймешь: «Труд, мать, труду рознь, — философствовал сын Женька. — Есть труд навозного жука, а есть полеты космонавтов». Так что как ни верти, а чтобы все были довольны в жизни, даже в собственной твоей, семейной, — ох нелегко…

И тут Полина открыла глаза: где это она? И сразу вспомнила: вон где, у матери… Надо же, уснула, вот так дела… Полина взглянула на часы: около часа проспала. Обеспокоилась всерьез: где же мать? Но через секунду догадливо усмехнулась: да где ей быть, — конечно, в старый дом побрела! Куда еще могла она уйти надолго?

Полина подхватилась и побежала за матерью Варварой в старый дом. Прибежала, открыла ворота — точно, мать сидит на низком чурбачке в подворье, в цветастом своем платке, в шерстяной безрукавке поверх платья, а на безрукавку, как обычно, надеты еще две кофты. На ногах — войлочные полусапоги-полуваленки, несмотря на лето, к тому же для еще большего тепла мать носила темно-коричневые чулки в резинку и шерстяные, грубой вязки, носки. Ох, постарела мать за последние годы, постарела… И не в том дело, что любила она теперь тепло, боялась простудиться, — просто как-то растерялась ее стать, исчезла горделивая осанка, притишился и горящий, опаляющий тебя непримиримостью огонь в глазах — так, остался в них только тлеющий уголек, иногда, правда, вспыхивающий ярко, по-прежнему непокорно… Да еще как ярко вспыхивающий!

Но не это все было чудно сегодня в матери Варваре; чудно было другое — рядом с ней, тоже на чурбаке, сидел глубокий старик, с резным посохом между ног, в широком плаще-накидке, наглухо застегнутом у ворота, в кирзовых сапогах, но самым замечательным была его голова — совершенно лысая, яйцевидной формы, с кустистыми седыми бровями и такой же седой длинной, в нисходящий клин, бородой. Когда Полина, звякнув калиткой, вошла во двор, он вскинул на нее внимательный, как будто даже насмешливый взгляд, а потом, как ни в чем не бывало, продолжил разговор с Варварой, которая, надо сказать, вообще не повела бровью на приход дочери. Верней, именно так — безразличием к ней — она и выразила свое неудовольствие, что вот пришла опять, начнет снова тянуть из старого дома в дурацкую квартиру… Поздоровавшись (старик кивнул головой), Полина не стала мешать разговору, взяла еще один чурбачок, присела рядом с ними; тут уже мать Варвара не могла больше делать вид, что не замечает Полину, кивнула старику в ее сторону:

— Это вот Полина. Младшая.

Старик еще раз внимательно взглянул на нее, насмешливость в его глазах сменилась то ли удивлением, то ли уважением — скорей всего, там было и то, и другое, но разговор с Варварой он не прервал, продолжал слушать ее и в такт словам изредка кивал головой. Тут, видно, Варвара — по мнению старика — сказала что-то не то, и он возразил:

— Нет, это ты не скажи, Варвара… Не цыган я, но и в вашей оседлой жизни ничего хорошего нет.

— Как это? — не поняла Варвара.

— Ну, прожила ты до старости здесь, проковырялась в земле, и завод, конечно, душу твою потряс изрядно, — теперь ты богатая, а? — И снова в глазах старика появилась насмешливость.

«Что за старик такой? — подумала Полина. — Откуда? Не припомню…»

— Богатая не богатая, а пожила — не жалуюсь. И тебе не завидую.

— Да уж мне только кулик на болоте завидует, — кряхтя, рассмеялся старик и взглянул на Полину, словно призывая и ее посмеяться.

— Был беспутным — и остался им, — махнула осерженно рукой Варвара.

— А ты как родилась умной — так умной и помрешь, так, а? — подмигнул старик Полине, призывая ее в свои союзники.

— Вот, полюбуйся на него, — обратилась к Полине и мать. — Знаешь, кто это?

— Да что-то не припомню. Сижу и думаю вот…

— А и думать не надо: это Клим Головня. Дожил — Клим Иванович уже, а все как был дурак, так им и тянет по жизни.

— В дураках-то легче, — вставил старик. — С умного — спрос большой, а с дурака — лишь бы жить не мешал.

— Во-во, — обрадованно закивала Варвара. — Лишь бы жить не мешал, а сами только под ногами и путаются…

— Это не мы, а умные у нас под ногами путаются.

«Клим Головня? Что еще за Клим Головня?» — никак не могла вспомнить Полина.

— Вот полюбуйся на него, — продолжала Варвара, снова обращаясь к Полине. — Как говорится: мели, Емеля, — твоя неделя. И угораздило же меня встретить его когда-то…

«Вот оно что!.. — наконец догадалась Полина. — Это же Зоин отец, кажется… Неужто и в самом деле?»

— Эх, Варвара, — тряхнул седой бородой старик. — Не ты одна такая рыбка на крючок попалась, — и даже подмигнул ей. — Живу я в Ревде, семь десятков скоро стукнет… То ли помру скоро, то ли, наоборот, в святые запишут, — дай, думаю, поезжу по местам, где когда-то молодым носило… Она вот не знает, наверное, нет, — показал он на Полину, — а работал я когда-то в «Уралдомнаремонте», весь Урал исколесил и везде по себе зарубку оставил… Можете верить старику, можете — нет, а оказалось у меня, как поездил-то я по Уралу, семеро детей. И каждый знать меня не знает: где мужики уже здоровые, где бабы, у всех давно дети свои, раздался, значит, род мой вширь да вглубь. А я, старик-то, для всех чужой. Не, вы не подумайте, что старый Клим тут жалуется. Наоборот. Чужой я всем, и мне мой род чужой — вот правда, и правда эта меня греет! Ты вот думаешь, Варвара, — он опять поглядел на нее насмешливым взглядом, — дочери тебе — родные, Полина вот, Зоя, это ты ошибаешься. Это только кажется так, потому что ты вырастила их, жила рядом с ними, а они — рядом с тобой. А на самом деле — все чужие друг другу. Обман у вас в глазах, один обман, скажу я вам!

«Вот так старичок…» — думала Полина.

— Ты не ростил сам-то — вот тебе и обман мерещится, — вдруг прежним своим, угольковым взглядом обожгла старика Варвара. — И не только не ростил, ты и не жил никогда, а жил бы — так понял, что для меня даже чурбак вот этот — и тот родной, а ты о живых людях тут разглагольствуешь…

— Обман, один обман… — будто и не слыша слов Варвары, повторял свое старик.

— А что тогда не обман? — поинтересовалась Полина. Любопытно все-таки узнать, что за философия такая у старика.

— А все обман. И ты — обман. И вот она — Варвара — обман. И я — обман. Хочешь, докажу? — И, не дожидаясь, что ответит Полина, спросил у нее: — Вот ты в городе живешь, царицей, в сырах-маслах катаешься, а мать твоя здесь, одна мается, тяжко небось, — так что с собой ее не возьмешь?

— Да я… — начала было Полина.

— А оттого, — наставительно и упрямо продолжал старик, — что не нужна она тебе. Не нужна — и все. Она тебя вырастила, на ноги поставила, пошла ты своей дорогой — и никто тебе уже не нужен. Никто.

— Ерунда какая-то, — отмахнулась Полина. — Да я ей сто раз предлагала: поехали жить со мной.

— Предлагать — это все обман. Мать-то ведь не едет? Потому и предлагаешь, что знаешь — не поедет она.

— Ну и ну, — покачала головой Полина.

— Ты Полину не задирай, — вступилась за нее Варвара. — Таких, как она, еще поискать надо по белу свету… — И, как бы сама себе удивляясь, продолжила: — Ну надо же, свалился на нашу голову! Ноль без палочки, а туда же — нас учить! Ох, Клим, терпит тебя земля — сама не знает, что делает… Да чтобы я отсюда уехала?! Эк хватил, пустая твоя душонка. Да мне там, в Свердловсках твоих, хоть горы золотые посули — не надо мне. Где родилась, там и помру, тебе этого не понять…

— Это все обман, обман… — даже с радостью какой-то (вот, мол, поймал Варвару на слове) повторял старик. — Полина твоя тут родилась — а ничего, спокойненько в городе живет. А Зоя? Та вообще за тыщи километров укатила… Так что врешь ты все, Варвара, ой врешь!..

— А пошел ты знаешь куда! — махнула рукой Варвара. — Скажи спасибо — разговаривают с тобой. Другие бы, может, и на порог не пустили…

Слушая их, Полина иной раз переставала понимать: кто они — недруги или какие-нибудь мирные старик со старухой, всю жизнь, скажем, просидевшие на завалинке и теперь от нечего делать зубоскалящие на потеху Полине? Привыкшая быстро разбираться в обстановке, Полина на этот раз несколько растерялась: у ней и у самой не было чувства неприязни к старику, только удивление, что он появился здесь и говорит бог знает какие глупости, а ведь должна бы быть не только неприязнь, но, например, и боль — за мать, за Зою, должна быть непримиримость, наконец, к его все и вся обесценивающей усмешке, к его уверенности, что кругом одни чужие люди и все на свете один обман. Странно, то ли она не верила в серьезность и искренность слов старика, то ли в сознании своем еще никак не могла соединить его образ с тем человеком (Климом Башкой-Зародышем), который, слышала она, когда-то — в недобрый для Варвары час — появился в поселке и беспробудно пьянствовал здесь, ведя долгие глубокомысленные «беседы» со старухой Марьяной Никитичной, дальней родственницей Варвары, насчет знаменитой ее козы Степаниды — по-простому Паньки, которую он хотел променять у старухи на самого себя, а затем вчистую пропить вместе с Марьяной Никитичной, — ох и зла была на него старуха за эти речи! Так вот: Полина никак не могла взять в толк, что это — один и тот же человек, образ его рассыпался в сознании, тем более что слова, выводы, суждения старика никак не вязались с его возрастом, с его даже несколько благородной, уверенной осанкой, приметной внешностью — красивая седая борода, кустистые брови, наглухо застегнутый на вороте длиннополый плащ-накидка, резной посох между ног, — как было понимать все это?