Чтение онлайн

– Ну, это мы еще посмотрим, – улыбнулась Гаша. Ксения Дмитриевна меланхолически вздохнула и продолжала чтение.

– "…Ты все пишешь мне, Ксюнчик, о своей "безумной любви" ко мне, о том, что она у тебя не проходит, несмотря на то, что мы разъехались в разные города. Дорогая моя! С научной точки зрения это так понятно. Должен тебе сказать, что по своей психофизической консистенции ты, очевидно, принадлежишь к известным в медицине субъектам редкого типа, одержимым той или иной маниакальностью, с характерными для этого рода субъектов клинически установленными признаками…"

У Ксении Дмитриевны упали руки на стол, из груди вы рвался стон отчаяния.

– Ну вот видите, Гаша, с каким равнодушием, с каким холодом "ученого" он разбирается во мне, в моем чувстве к нему! Я для него не больше чем для натуралиста подобранная на земле дождевая улитка!

– Значит, не любит! – вывела заключение Гаша. – Значит, другую себе нашел.

– Не может этого быть! – не верила Ксения Дмитриев на. – Я, как женщина, всегда нравилась ему, никогда не отказы вала ни в каких ласках! Пусть-ка найдет другую такую дуру!

– И уже нашел, – убежденно сказала Гаша, работая на машине.

Лицо Ксении Дмитриевны внезапно выразило испуг:

– Вы думаете, Гаша?

– Обязательно.

– Но он клянется мне, что другой у него до сих пор нет!

– Это ничего не значит. Мужчина может "клясться" в чем угодно.

Ксения Дмитриевна закрыла глаза.

– О! Это самое ужасное для меня, самое мучительное! Сидеть здесь и знать, что вот сейчас там, в Харькове, другая заменяет ему меня!

Она раскрыла глаза, судорожно разжала пальцы рук, порылась в коробке с письмами.

– Вот тут он где-то опровергает это… "…Категорически утверждаю, что внутренняя драма моего разлада с тобой и вообще разочарования в семье буржуазного типа созрела у меня сама собой, без давления извне какими бы то ни было новыми "увлечениями". Теперь, после такого урока с тобой, "увлечься" вновь мне очень трудно, почти невозможно. Так что твоя звериная ревность и угрозы "приехать в Харьков, чтобы растерзать на месте нас обоих", тут по меньшей мере неуместны и лишний раз подтверждают ту твою одержимость, о которой я тебе писал в прошлый раз. Повторяю: у меня нет никого и живу я один. Думаю, что вообще я не способен на любовь с женщиной, я способен на кооперацию с женщиной…

…Что же касается того, дорогая, что ты в Москве сходишь с ума без меня, то опять-таки, становясь на научную точку зрения, я вижу в этом одно физиологическое. Будь, деточка, взрослой, постарайся поскорее найти себе мужчину, который физически заменил бы тебе меня. Свет не клином сошелся на мне. И ты не урод. При желании человека подходящего найдешь себе легко. Попроси своих старых московских подруг с кем-нибудь познакомить тебя…"

– Учит! – отшвырнула от себя письмо Ксения Дмитриев на, и лицо ее наполнилось негодованием. – Вы понимаете, в чем тут дело, Гаша?

– Еще бы, Ксения Дмитриевна, не понимать, – остановила Гаша на минутку машину. – Об вас "заботится". Не может успокоиться, пока вы не сойдетесь с другим. Все боится, что к нему в Харьков приедете.

– "…И, конечно, Ксюшечка, я всецело присоединяюсь к твоему сожалению о том, что, находясь почти за тысячу верст от тебя, я не могу лично помочь тебе в твоем чисто физическом томлении в этот трудный для тебя, так сказать, переходный пе риод, пока ты перейдешь к другому мужчине…"

– Ну не подлец он после этого! – посмотрела Ксения Дмитриевна на Гашу, оторвав от письма взгляд. – Как будто речь идет о моем переходе на другую службу или о переезде на новую квартиру!

Гаша в ответ только втянула голову в плечи, не прекращая энергично вертеть колесо машины.

– "…К сожалению, Ксюша, финансовый кризис мой продолжается, сейчас ноябрь, а нам еще не выдавали за июль. Столь неаккуратное получение жалованья путает все мои планы, губит в самом зародыше все мои благие пожелания, и мне очень неловко перед тобой, что я за все это время не мог тебе выслать денег. Кальсоны получил и благодарю…"

– Как?! – остановила Гаша машину, вся посунулась вперед, в ужасе вытаращила на Ксению Дмитриевну глаза. – Значит, это вы ему послали те новые кальсоны, ему, ему? А говорили – "брату"… Я бы такому черту рубашки не выстирала, а вы ему шлете новые кальсоны! Такими женщинами, как вы, муж чины пользуются.

Ксения Дмитриевна смущенно закусила губы…

VIII

– Она женщина деликатная, ученая, не нам пара, – усердно строчила на машине Гаша и полушепотом говорила сидевшему рядом с ней шоферу Чурикову. – И с ней нельзя того обращения иметь, как с нашей сестрой, деревенской. Это вы тоже возьмите во внимание, Иван Васильевич.

– Я деликатную и ищу, Агафья Семеновна, – играл все ми мышцами тела Чуриков, молодцеватый крепыш, лет около тридцати, с чисто выбритым лицом, прямо из парикмахерской, одетый во все новое. – Я деликатную и ищу, – возбужденно повторил он, снял с френча пушинку, расправил галифе, подтянул блестящие голенища сапог. – Определенно! Постольку поскольку! А деревенскую я нипочем не возьму! Что я с ней буду делать? А с этой и поговорить можно, и пройтись не стыдно. Как говорится, все шышнадцать удовольствий.

– Ее, если поднять из бедности… – прищурилась с восхищением Гаша.

– Я подыму! – горячо ударил сапог о сапог Чуриков, точ но пред кем-то расшаркиваясь. – Определенно!

– А если ее одеть, как она одевалась раньше, когда я у нее жила…

– Я ее одену! Постольку поскольку!

– Я сейчас позову ее, – встала из-за машины Гаша и вошла в "детскую комнату".

Чуриков вскочил на ноги, засуетился, осмотрел на себе новое платье, петухом зашагал взад-вперед по комнате.

Плоско подстриженные волосы на его кубической голове стояли жесткой, густой щетиной. Новые сапоги по-праздничному скрипели…

Чувствуя приближение невесты, он не столько из нужды, сколько ради приличия энергичной походкой прошелся в дальний угол комнаты, за голубой раструб граммофона и шумно вы сморкал там нос, сперва выпустил в крепкий паркетный пол тяжелую пулю из левой ноздри, а правую прижимал пальцем, потом таким же образом расплющил о паркет свинец, выпущенный из правой ноздри.

– Иван Василич Чуриков! – отрекомендовался он Ксе нии Дмитриевне, едва она вошла в комнату, интересная, красиво причесанная, успевшая где-то припудриться. – Вот они меня хорошо знают, – указал Чуриков пальцем на Гашу. – Пять лет живу в этом доме! Определенно!

– Чего же вы стоите? – засмеялась взволнованная Гаша. – Садитесь, поговорите, а я пройду к детям.

Она ушла в кухню, и жених с невестой остались вдвоем.

Ксения Дмитриевна, с высокой бальной прической, красивая смуглянка, соблазнительно похожая на богатую иностранку, сидела в кресле и, выслушивая Чурикова, соединяла на своем лице выражение гордости со скромностью.

Чуриков ездил возле нее по паркету на венском стуле и с неиссякающим красноречием рассказывал ей о себе.

…Жалованье он получает, конечно, хорошее. Многие семейные не получают такого жалованья. Но вот беда: он холостой, и деньги расходятся у него зря. Некому смотреть за его деньгами. И если сказать правду, он не жалеет своих денег: не для кого их беречь. По своим природным способностям он мог бы зарабатывать денег и еще больше', в два раза больше, ему предлагали, но он не хочет. Для чего? Для кого? Где та симпатичная, скромно го поведения женщина, которая благодаря своему образованию сумела бы с умом распорядиться его большими деньгами?..