Чтение онлайн

И через минуту Ксения Дмитриевна увидела перед со бой вместо прежней неживой бронзовой статуи прекрасного деревенского малого, голенастого, косолапого, с уродливо громадными кистями рук, длинно вылезающими из коротких рукавов рубахи, очень здорового, нечесаного, с сильно косящими вовнутрь детскими глазами, одетого в длинную, невыносимо желтую, желтее охры, косоворотку, без пояса, в смешных, коротких, чуть пониже колен, дешевеньких, в полоску брючонках, в дырявых калошах-кораблях на босу ногу…

На умытом лице Андрея, как только он тяжело бухнулся в кресло, Ксения Дмитриевна прочла: отработал свое, теперь имею право провести время в семействе.

Гаша, временно позабывшая обо всем на свете, кроме того, что ее муж голоден, летала в одну сторону, в другую, таскала тарелки, резала хлеб, подавала обед… И все, за исключени ем спавших детей, уселись вокруг стола и принялись с завидным аппетитом ссасывать с ложек горячее.

Как бы поздно ни возвращался Андрей с работы, Гаша, как образцовая жена, никогда не обедала без него: не смела. Если муж где-то целый день работает без обеда, то и жена тем более должна целый день сидеть без горячего. Иначе муж может навеки возненавидеть жену животной ненавистью голодного. Если муж где-то всю ночь работает на сверхурочной, то и жена, если она хорошая жена, должна бороть до утра свою дремоту. Если муж, проработавший ночь, ложится спать днем, то и жена – если она действительно жена, а не любовница, – должна ложиться с ним.

Андрей, сидя за столом, с полным самозабвением вгрызался крепкими зубами в мясные вкусные хрящи, с присвистом высасывал из каждой косточки сладкий мясной сок. Он весь отдался еде, не проявляя никакого желания о чем бы то ни было думать, говорить. И все время молчал, когда вдруг, как раз про тив него, в дверях, ведущих в темную спальную, на совершенно черном фоне возникло белое прелестное видение.

Голенькая и после сна еще тепленькая на вид, разнеженная, в одной белой женской рубашечке без рукавов, босая, закрывая локотками от яркого света глаза, на пороге стояла старшенькая девочка Клавочка.

– Пап, а каньфетьку плинес? – нежно спросила она и улыбнулась одним глазком из-под локотка, чрезвычайно довольная, что видит отца.

Отец поднял лицо, и ничего не выражающие ясные глаза его мгновенно наполнились живым смыслом. Он улыбнулся, встал и, не спуская с дочки сведенных на нос глаз, тугими шагами рабочего человека направился в переднюю.

– Сейчас, дочечка, сейчас, – ласково проговорил он, вытирая рукавом желтой рубахи жирные от говядины губы.

Клавочка, нежно взвизгнув в пол, поплелась было вслед за отцом, неслышно топая маленькими босыми ножками. Но не успела она пересечь комнату, как в дверях из передней показался сияющий отец. Он пошарил в карманах снятого с вешалки пальто и достал оттуда пятикопеечную, в свинцовой бумажке, шоколадку.

– А ты кого любишь, Клавочка? – прежде чем дать, спросил отец, присев на корточки перед дочкой, и притянул ее, выгибающуюся, к своему волосатому лицу.

– Папу, – не задумываясь мягко ответила Клавочка.

– А еще кого?

Клавочка посмотрела на мать.

– А есё маму.

– А еще?

Клавочка подумала, вспомнила про спящую сестренку Женю.

– А есё Зеню.

– А еще? – засмеялся отец.

Клавочка исподлобья покосилась на Ксению Дмитриевну, сконфуженно опустила в пол головку и тише прежнего сказала:

– А есё вон ту тетю.

Отец так и впился в нежную щечку дочки поцелуем, окон чательно восхищенный ее необыкновенным умом, и как пушинку поднял ее в своих сильных руках высоко на воздух.

– Ну на, получай конфетку и иди скорей спать, – опустил он ее на пол и сунул ей в руки шоколадку.

– Поцелуй папу! – подсказала с места мать.

Отец, кряхтя, опять присел на корточки и подставил дочке одну щеку.

Дочка сперва откусила зубками краешек шоколада, разочек жевнула, потом маленькими, испачканными в шоколаде губками поставила отцу на щеке кругленькую шоколадного цвета печатку. Отец заржал вбок от удовольствия и зажмурил глаза.

Затем Клавочка повернулась ко всем пряменькой спин кой и учащенными шажками удалилась в темную спальную.

Слезы выступили на глазах улыбающейся Ксении Дмитриевны.

Вот о какой жизни она мечтала, когда сходилась со своим Геннадием Павловичем! Только что прошедшая перед ее глаза ми живая сцена семейной радости как будто была срисована с ее былых грез. Никогда не простит она Геннадию Павловичу того, что он не разрешил ей иметь от него ребенка, все откладывал, хитрил, говорил: "Потом, потом, не теперь". В этом тоже сказался все тот же его беспримерный мужской эгоизм.

– Куда сегодня ездил? – спросила Гаша у мужа, и, действуя длинным языком, как поршнем, она всячески старалась извлечь из цилиндрической кости мозг.

– Сегодня моя машина до обеда стояла, отдыхала, – не сразу отвечал Андрей жуя. – Зато после обеда как начали меня гонять! – слабо улыбнулся он, отяжелев от сытости. – Как начали меня скрозь посылать! – призакрыл он глаза, выглядывая из-за большой говяжьей кости, которую держал в обеих руках. – То в отдел! То в аптекоправление! То в один диспансер, то в другой! Потом в детдом! Потом на 28-ю версту в кремлевский совхоз, зеленых веток нарезать на гроб какому-то ответственному покойнику…

Кончив есть, он грузно пересел в кресло.

– Узнал новость, – ни к кому не обращаясь, произнес он, окончательно разомлевший в мягком кресле. – Шофер из нашего дома, с третьего этажа, Федька Защипин, со своей Лизой разводится.

Ксения Дмитриевна навострила слух.

Гаша привскочила на месте.

– Разводятся? – переспросила она, сметая со стола обглоданные кости, хлебные крошки. – Интересно почему?

– Поругались, – сонно улыбнулся в пространство Анд рей. – Федька взял моду каждое первое и пятнадцатое число половину получки в пивной пропивать. А жене, Лизке, говорил, что на партию вычитают. Она сперва верила, терпела, молчала, только партию ругала, что очень много вычитают… Потом возьми и справься в ячейке… А в ячейке ей сказали, что вычеты, безусловно, бывают, только не такие огромные… И дали ей точную выписку за последние месяцы… Она так и ахнула, когда увидела… А тут наши бабы, шоферы, возьми да и шепни ей, что ее Федьку люди видали, как он на своей машине марух катал… Ну и пошло… Решили брать развод…

– А дети? – спросила Гаша.

– Детей делят пополам.

– Понятно, помогать он ей будет?

– Сказал, что будет, если не заметит с мужчинами. "Хахалей твоих содержать не буду". А она: "Это не твое дело, захочу – десять любовников заведу, тебя не спрошусь, а давать на ребенка все равно должен".

– А с вещами как? – поинтересовалась Гаша.

Андрей с отчаянным видом махнул рукой.

– Детей поделили легко, каждый рад был избавиться… А как дело коснулось вещей, сразу схватились драться… Вот, говорят, драка была!.. Обои – здоровые, толстые, полнокровные!.. Дерутся, и никто никого подолеть не может… Весь ихний калидор сбежался смотреть, как они били друг об дружку новые вещи… Всем было жаль хороших вещей…

– А хорошие были вещи? – заискрились зеленые с желтинкой глаза у Гаши, потянулись к Андрею.

– О! – рассердился Андрей и полушутя замахнулся на жену кулаком, так что она в страхе присела. – А тебя уже завидки берут на те вещи? – с презрительной гримасой спросил он.

Гаша вспомнила про Ксению Дмитриевну, взглянула на нее, застыдилась и рассмеялась.

Ксения Дмитриевна сидела все время в сторонке, в даль нем углу дивана, и своими черными, осторожными, как бы не русскими глазами внимательно изучала Андрея.