Чтение онлайн

– …Определенно!

– …Постольку поскольку!

Со стороны здоровья он тоже очень много теряет благо даря своему холостяцкому существованию. Взять обеды. Что может быть отличнее обедов у себя дома? А он, как и другие холостяки из их гаража, принужден обедать в столовых, от которых у них у всех дерет животы. Тут надо работать, а тут хочется кричать караул, чтобы спасали. Тут надо гнать машину по делу, а тут правишь в ближайший двор. Подрыв и здоровью, и службе.

Что же касается дорогих гастрономических закусок, которые он иногда покупает в лучших магазинах, возвращаясь вечерами с работы, то они у него пропадают большею частью даром: некому есть, нет того женского деликатного существа с тонким вкусом, которое сумело бы почувствовать, сколько какая закусочка стоит. А угощать лиц посторонних нет никакого рас чета. По той же самой причине и хлеб у него в доме залеживается, черствеет, жалко смотреть. Заводятся мыши. За мышами следом идут в дом крысы. Донимает в летнее время клоп, за которым у холостого человека некому смотреть…

Зато у женатых шоферов совсем другое дело. Им не надо тратиться на дорогие закуски. У них все, даже горчица, приготовляется дома. Женатый шофер, подобно помещику, по воскресным дням спит на перине до 12 часов дня, обложенный со всех сторон малыми ребятами, как поросятами. А проснувшись, он прежде всего слышит идущий из русской печи сдобный запах пирогов с капустой и с яйцами…

– …Определенно!

Кроме того, у него, против других шоферов, есть скверная привычка каждую неделю менять белье. Это тоже приносит ему большие убытки, так как за стирку белья в прачечных берут очень дорого. Не говоря уже о том, что после двух-трех стирок в прачечных от белья остаются одни пуговицы, да и то не все. Точно так же у холостого шофера обстоит дело и с другими домашними вещами. Люди гоняются за хорошими вещами. И он гонялся бы. Но пока что не хочет. Не для кого стараться. Для кого он будет стараться заводить разные тумбочки, вазочки, плевательницы? Кто на них будет любоваться? Кто на них будет плакать и смеяться? Кто их будет беречь, жалеть, как своих родных детей? Кто за них будет вечно благодарить его, любить, баловать? Где у него тот одушевленный предмет, которому можно было бы доверить хорошую вещь, чтобы она безвременно не пропала?

И наконец, когда холостой шофер уходит из дома, ему некого оставить караулить квартиру, и его постоянно обворовывают…

– …Постольку поскольку!..

Чуриков придвинул свой стул вплотную к креслу Ксении Дмитриевны.

– Сказать по правде, в настоящее время у меня только одна радость. Это выйти из своей трудовой комнаты и смотреть на вас, Ксения Дмитриевна, когда вы проходите по нашему калидору с детишками на прогулку.

Ксения Дмитриевна, нервная, красная, все время хохочущая, вскричала высоким, неестественным, деланным голосом:

– Так это вы тот неизвестный гражданин в зеленых подтяжках, который всегда стоит в дверях той комнаты, что у лестницы, и пожирает меня глазами?

– Да. Я. Очень приятно бывает смотреть. Постольку по скольку! А над подтяжками, Ксения Дмитриевна, вы не смейтесь, они заграничные, наша промышленность таких еще не вырабатывает. Определенно!

Он помолчал, потом ни с того ни с сего весело заржал в сторону и вверх, попрыгал вместе со стулом на месте, как молодой воробей, и произнес тихо:

– Только надо с этим поскорее решать, согласные вы быть моей женой или нет. А то Агафья Семеновна могут обидеться, что мы у них столько время комнату занимаем и отрыва ем их от работы.

– Вы хотите, чтобы я сейчас вам ответила?

– Определенно! Постольку поскольку!

– Ого!

– А чего же тянуть? Тянуть, Ксения Дмитриевна, хуже. Надо так: раз-два и готово. Поскольку вы сейчас можете ре шить, постольку вечером можете перебраться ко мне.

Ксения Дмитриевна раскатилась нервным деланным смехом. Чуриков с рассудительным лицом продолжал:

– Самое необходимое в квартире у меня есть, а в воскресенье вместе сходим на Сухаревку и приобретем что надо по дому на ваше усмотрение: какое-нибудь ведро, какую-ни будь лоханку.

– Та-ак, – вздохнула Ксения Дмитриевна, утомившаяся хохотать, и лицо ее вдруг приняло другое выражение. – Вот что, уважаемый, как вас, Иван Василич, кажется…

– Да, Иван Василич! – почтительно поклонился Чуриков, привстав вместе со стулом, как бы прилипшим к его заду.

Так вот что, Иван Василич. Выслушайте меня. Я ни сколько не сомневаюсь в том, что вы хороший человек. Но одного поверхностного впечатления мало, чтобы дать согласие стать вашей женой. Тут еще нужны и более основательное знакомство с человеком, и чувство любви к нему, и прочее. Я же вижу вас в первый раз, ничего не слыхала о вас ранее. И признаться, мне уже подозрительна ваша поспешность, ваша горячка. Вам непременно сейчас же дай ответ, а вечером переселяйся в вашу комнату. И бог вас знает, что вам во мне нравится, что вам от меня надо и как вы на меня смотрите: только как на женщину или же видите во мне и человека? А последнее для меня очень важно, важнее всего.

Ксения Дмитриевна сделала маленькую паузу и нерешительно сказала:

– Есть и еще одно обстоятельство…

– Какое? – испугался Чуриков.

– Вот какое: как вы думаете, смогу ли я быть вам хорошей парой, я, происходящая из другой среды?

Чуриков повеселел, заблистал:

– Я за такой и гонюсь. У нас все за такими гоняются. Постольку поскольку!

Ксения Дмитриевна взялась рукой за лоб и рассмеялась слабым неудавшимся смехом, почувствовала вдруг, что ей больше хочется плакать, чем смеяться.

– Почему же вы за такими "гоняетесь"? Что вы видите в них хорошего?

– Вроде как завлекательней! Захватистей! Определенно!

Ксения Дмитриевна, полная странной усталости, чтобы не потерять сознания, пересилила себя, встала, прошлась по комнате, остановилась в дальнем углу, прислонилась одним виском к холодной кафельной печке, задумалась.

Подозревает ли Геннадий Павлович, какой ценой она пытается "устроиться" в Москве?

Чуриков сидел на стуле, лицом повернулся к ней, проводил раскаленной ладонью по ершистым волосам и тоже думал.

Что ей еще сказать? Кажется, все главное уже сказано. А между тем чувствуется, что еще чего-то не хватает, самого пустяка…

– Гаша! – подошла Ксения Дмитриевна к кухонным дверям. – Можете идти. Наши "секреты" окончены.

Из кухни моментально вбежала в комнату Гаша с крас ным, пожираемым любопытством лицом, с расширенным, нюхающим воздух носом.

Она кольнула пытливым глазом одного, другого, потом спросила:

– Ну, как у вас тут дела?

– Дела скверны, – лениво отозвалась Ксения Дмитриев на, валясь на диван.

– Они не согласные, – указал на нее пальцем Чуриков.

– Нет, правда, скажите, на чем-нибудь порешили? – спросила Гаша и опять подозрительно посмотрела на одного, на другого, не скрывают ли от нее. – На свадьбе скоро будем гулять? – пошутила она.

– Порешили на том, что свадьбы нашей не бывать, – как бы со злым торжеством произнесла Ксения Дмитриевна, полу лежа на диване и ни на кого не глядя.

– Что так? – удивилась Гаша.

И ей пришлось выслушать от них обоих содержание их беседы.

– Чудак вы, Иван Василии! – посмеялась она. – Ну разве же так делают? "Ответ сейчас, начинать жить вечером". Все-таки надо сообразоваться, кому вы предлагаете. На такое не каждая согласится.

– Это я им к примеру предлагал, – оправдывался Чуриков, вдруг почувствовавший страшный прилив жара и расстегивая на себе френч, – определенно! Другая сама торопится, чтобы вроде не дать человеку опомниться. Постольку поскольку.

– Надо было не так, – учила его Гаша. – Сегодня надо было бы только поговорить с невестой об ее родных, рассказать ей о своих, показать свой характер, узнать ее. Завтра прошлись с ней вдвоем в кино. Послезавтра прокатились бы на вашей машине. Потом можно было бы поставить самовар, накрыть на стол чистенькую скатерть, попить чайку, посидеть и уже сделать предложение в окончательном смысле. А не так!