Чтение онлайн

*утик, бетик, кабыясик (детск. разг. от себя, конечно) — огурчик, хлебушек и карандашик! (Думаю, такой отец, как Юрка Шевцов, такое бы точняком запомнил)

Два месяца спустя

— Какие планы на вечер, Велихов? По стаканчику за секретными бумагами? Со мной, юрчувачок? Почитаем, прикинем, придумаем, поделим… И подсчитаем?

Он мне что, сейчас моргает? Ланкевич, ах ты ж озабоченный удод! Но… Вряд ли, вряд ли! Не поверишь, если выдам свою «тайну» вслух!

— Свидание, — хихикаю и щурю взгляд. — Да! У меня неоднозначная встреча с девушкой на такой себе нейтральной полосе с очень близким продолжением, дружок. Бумаги изучу слегка попозже, в, так называемой, рабочей обстановке, а ночью разряжу свой «молоток». Надо отдыхать, надо отдыхать, а то можно сдохнуть раньше срока. Не намерен ласты клеить за стаканом алкогольной бурды в попытках обелить очередную сволочь, наступившую своим четырехколесным самокатом по заезженной до дыр неосторожности на крошку-восьмилетку на пешеходном переходе. Как по мне, пусть папенькин сынок получит полный утвердительный срок. Ты вводишь мяч в игру или нет? Я ведь дергаюсь и жду.

— Да ты теперь сознательный и совестливый! Принципиальный адвокат по уголовке, Григорий Александрович Велихов! Давно ли? Что там про хлеб и масло? Про сучье-щучью икру?

— Все в силе, Миша, все так, как надо! Уголовный кодекс я официально чту! — салютую и указываю подбородком, что жду его подачу. — Так мы играем или все, расходимся по сторонам, а на закрытом корте победила дружба?

— Цитируешь советских классиков?

— Нет! Просто говорю. А что такое уже где-то было?

— И все же. Очень интересно! То есть дело тебя совсем не интересует?

— Мяч, пожалуй, перейдет ко мне, — сжимаю и разжимаю пальцы. — Бросай сюда! Мы травим байки, а забронированное и оплаченное время спускаем на литературные эскизы. Мишка, давай играть, потом поговорим.

— Гриш, я должен все-таки понять. Ты серьезно? Это что еще означает? — он пару раз ударяет мелким резиновым мячом о «картонное» напольное покрытие закрытой площадки. — Не хочешь материалы дела изучать, отказываешься от солидного гонорара. Хм! И еще… Ты и свидание, в твой грядущий тридцать девятый год?

— Мне скоро сорок, Миша. С-о-р-о-к! Тридцать девять было в прошлом году. Забыл?

— Считай, что сделал компаньону комплимент, хоть и не планировал. Уж больно ты красив, Григорий. И странно, что не истаскался — сухой, поджарый, а главное, спокойный и даже с юморком, — с твоим-то графиком работы и с несметным количеством баб, которые вьются вокруг тебя, словно мухи изучают…

— Сейчас осторожнее, Мишаня.

— Мед, мед, мед. Конечно! Как ты мог что-нибудь иное подумать! Сладкий мальчик, Велихов Гришок. Ты ведь членом испускаешь феромоны, полностью меняешь окружающий гормональный фон, когда выходишь на охоту. Открой, пожалуйста, секрет. И потом, — он хмыкает, затем подкатывает глаза и прикладывает мяч к губам, словно на удачу игровую штуку благословляет, — я все-таки считал, что ты не из тех хренов, которые устраивают затяжные конфетно-букетные периоды и ждут, когда она пригласит домой, чтобы с тобой поближе познакомиться. Я в замешательстве, амиго. Свидание с девушкой, надеюсь? Пардон-пардон, с женщиной, соплячки — уже не твой кружок.

— Именно, Ланкевич. Да и с парнями мне неинтересно, голубок, — подмигиваю и пытаюсь приобнять этого холеного засранца. — У вас, уродов, даже шутки детские, плоские. Я ценю юмор, сальные остроты, пошлость под настроение — да я и сам пошляк, иногда цинизм заходит, сарказм отменно переношу, а вот глумление и откровенное издевательство не терплю. Все в силе, как было в двадцать, потом в тридцать пять, и как по накатанному в тридцать шесть и тридцать восемь лет. Секрета никакого нет. Я просто обворожительный засранец, такой себе везунчик с достойным высшим юридическим образованием, но… — останавливаюсь и наигранно громко вздыхаю, — без своей собственной семьи. Согласен быть моим любимым братом, Михаил?

— Та-а-а-к, Велихов! Пошел вон! — он выставляет руку с ракеткой перед собой, угрожает и сверкает глазами. — Два метра, а то и больше! Соблюдай-ка, родненький, дистанцию. Гриша, вмажу в рожу, ты и не поймешь откуда прилетит. Отошел!

Ржем, как кони, кривляемся и крутим жопами, а я еще выставляю свои ноги колесом. Видимо, игра сегодня будет только не выгулянными на слушаниях языками. Пятничный вечер, конец рабочей недели, мой любимый закрытый сквош-корт и Мишка, случайный по работе друг. Еще, правда, запланировано необычное свидание. Имеющаяся «дама сердца» на этом настояла — орала, топала ногами и не давала без торжественного обещания отъе.ать:

«Давай, сладкий, разнообразим нашу сексуальную жизнь. Ты ведь не возражаешь?».

Разнообразим? Сексуальную жизнь? Нашу? Нас нет, малыш! В один момент я именно по этому поводу — притяжательная формулировка частной собственности, немного ее домыслы и высосанные из пальца предположения — основательно напрягся, хотя всегда «за» любые сексуальные эксперименты, в том, правда, случае, когда количество разнополых участников не перешагивает за две живые единицы голеньких кроватных игроков — какие, вообще, могут быть в этой связи проблемы, аргументы, возражения, если по окончании того, что еще и не началось меня ждет охренительный сексуальный марафон. Я много запланировал на эту девку — пусть однозначно пососет, в машине, лифте, в общем коридоре, когда будет на коленях топать на мой траходром, пусть держит хер во рту и не выпускает, и естественно, пусть не грызет, вакуумно, горлом, ближе к нёбному язычку — он так нежно по головке трепещет, я каждый раз торчу, когда она делает мне минет, а потом, так уж и быть, пусть попрыгает на мне — и это ей от всей души позволю, хотя она такая щуплая и с тощим задом, дай-то бог не снесет пером с моего дрына, потом парочку подходов сзади — люблю, когда они с открытым ртом орут в подушку, а я, сжав проволочные волосы и натянув, как течным раскрытым кобылам, удила, поршнем загоняю им по самые шары — визжат, как свиньи, но прогибаются сильнее и просят:

«Да, Гришенька, еще, еще! А-а-ай! О-о-о, да-да! И-и-и-и… У-а-у-а!».

Я, по-моему, завелся. Неуютно стало между ног и щеки странно жарят воздух — уже точно знаю, что ночью сделаем с Тотошкой не один подход.

— Миха, ты подаешь или мы все ещё изучаем серьезность моих вечерних намерений с…? — затыкаюсь и только лишь одной загадочной улыбкой растягиваю губы.

— С…? — Ланкевич копирует меня и наклоняет голову, пытаясь ловко выдавить имя той, с которой сегодняшнюю ночь я проведу. — Это заглавная буква? Та, с которой начинается ее имя? Наверное, Светлана? Это первое, что пришло мне на ум. Нет? Нет. Тогда, пожалуй, Сонечка? — я отрицательно мотаю головой. — Неужели Серафима? Господи! Согдиана?

— Какая разница! У нее есть голова, две руки, две ноги, и парные половые органы — сиськи, два розовых соска и две нижние губы.

— Это монстр? Григорий, женщина, у которой исключительно две нижние губы…

— Я засчитываю тебе глубокий аут, Миша. Мяч! Мяч сюда, кому сказал!

— Все-все.

Ланкевич в кои-то веки размахивается и запускает шустрый мелкий шар в игру. Мы суетимся на ограниченном закрытом корте, чередуя удары, резво бьем по синему резиновому мячу с желтой точкой посередине. Предпочитаемый медленный шар, его низкая прыгучесть и два опытных азартных игрока — мой партнер по делу, Мишка, и, конечно, я.

— Сука! — орет Ланкевич. — Долбаный аут! Гриша, с тобой неинтересно играть. Ты, как машина, чертов терминатор. У тебя фитиль в заднице тлеет или что?

— Движение — жизнь, Мишаня. Сама жизнь! Я двигаюсь, разгоняю кровь, укрепляю сердечно-сосудистую систему, если тебе угодно, тренирую выносливость. Последнее, сам знаешь, где может пригодится.

— Да пошел ты! Неугомонный черт!

Он швыряет ракетку, бьет ее ребром об пол и разводит руки в стороны, пожимая плечами, куда-то в открытый потолок орет: