Чтение онлайн

Когда я спустилась, мой папа пытался отобрать у мамы большой кухонный нож. Рядом виляла хвостом собака, а няня смотрела на них, опустив плечи.

— Что случилось? — спросила я.

— У меня что-то в голове, — сказала моя мама. — Нужно достать его оттуда. — Она решительно кивнула: — Может, штопором получится.

Папа загородил от нее ящик со столовыми приборами.

— Папа, что с ней такое? — испуганно спросила я.

Он наверняка знал.

— Я не знаю, — сказал он и принялся осторожно подталкивать маму к лестнице, в спальню, где она плюхнулась на кровать и осталась неподвижно лежать.

— Поговори же с ней, папа, — сказала я, потому что знала — таким образом он лечит людей. Причем настоящих психов, таких, которые втыкали себе в шею картофелечистку и убегали или дергали себя за письку, когда видели маленьких девочек. Об этом папа иногда рассказывал за ужином. Но сейчас мне показалось, что папа не может сосредоточиться и спокойно подумать.

— Останься с ней, — велел он няне. — Я позвоню доктору. — И быстро побежал вниз.

Значит, мне придется это сделать, решила я, потому что няня сидела как мешок в кресле. Я встала на колени у маминой кровати.

— Можешь рассказать мне, как ты себя чувствуешь? — спросила я.

— Да, — ответила она. — У тебя звездочки на щеках. — И нарисовала пальцем кружок у меня на щеке.

— Это блестки, — объяснила я, но она уже не слушала.

Она удивленно рассматривала свои руки, держа их перед лицом.

— Это не мои руки, — сказала она. — Это же руки моей тети Иды. Откуда у меня взялись старые руки? — Она резко выставила руки вперед, чуть не стукнув меня по лицу.

«Надо с ней разговаривать», — подумала я. На улице начался дождик.

— О, мой бог, — сказала моя мама. — Тетя Ида ведь умирает, вот почему у меня теперь ее руки. Я точно это знаю. Сходи за своим отцом.

По настоянию мамы папе пришлось звонить тете Иде и спрашивать, как у нее дела. Но если не считать легкого варикоза и тазобедренного сустава, который начинал ныть при влажной погоде, она чувствовала себя отлично и вовсе не планировала умирать.

— Значит, это мои руки, — заключила мама, когда папа закончил разговор.

Она выпуталась из платья и забралась под простыню.

— Милые мои, — сказала она. — Я умираю. — И по ее щекам покатились черные от туши слезы.

Я тоже расплакалась.

— Ох, моя дорогая, — произнесла моя мама. — Я бы так хотела увидеть, какой ты вырастешь.

Я стала тереть глаза, пока их не защипало. Сквозь пелену из слез и блесток я видела маму в подушках.

— Не умирай! — закричала я и бросилась на кровать.

Няня уселась в ногах и стала гладить меня по спине. У меня в голове на минуту возник мужик с фонтаном и Будда, который не принес мне ни капли счастья.

Тем временем мама сложила на животе руки и уставилась в потолок.

— Нам лучше попрощаться сейчас, — снова сказала она. Ее голос уже сильно ослаб.

Когда мой отец вернулся с доктором, я лежала вся в слезах и соплях, уткнувшись в мамины колени. За моей спиной тихонько всхлипывала няня. Блестки теперь были везде, даже на маминых черных щеках и декольте.

— Как у нас тут дела? — бодро спросил доктор, нагнулся и внимательно посмотрел на мою маму. — Что вы употребляли, мадам?

— Ничего, — ответила моя мама, — только чуточку хереса.

А еще она ела торт и печеночный паштет. Торт был темно-коричневый, и когда доктор стал о нем расспрашивать, она вспомнила, что вкус у него на самом деле был не очень шоколадный.

— И не черничный, — добавила моя мама, которая хорошо разбиралась в тортах.

— У вас отходняк, — сказал доктор. Последнее слово он произнес очень тихо, но очень разборчиво. — Вам нужно пить побольше воды и как следует выспаться.

— А потом? — спросила я взволнованно.

— А потом больше никогда не есть коричневых тортов, — сказал он. И засмеялся над собственной шуткой.

Мой отец и няня засмеялись вместе с ним. Я сжала ягодицы.

Мой лучший друг Томас заставил меня сунуть голову в гильотину. После этого в корзинку должна была свалиться резиновая голова. Томас был ассистентом человека, который занимался спецэффектами для кино и сериалов. Сейчас они работали над фильмом о Французской революции.

Пару лет назад я встретила Томаса на съемочной площадке триллера, в котором была задействована в роли трупа.

«Ой!» — воскликнула я, когда он подал мне руку.

Мне на минуту показалось, что он сунул мне в ладонь вялый пенис в презервативе. Но когда я опустила взгляд, то увидела, что пожимаю резиновую перчатку с опарышами. Он завязал ее узлом и держал у себя в рукаве. Опарышей он купил в магазине для рыболовов. Они предназначались для найденного в роскошном жилом комплексе трупа на поздней стадии разложения. Чуть позже неподалеку буду обнаружена я в виде свежего трупа с крупными зияющими ранами. У Томаса был целый фотоальбом с убитыми людьми, который он использовал для воссоздания ран, — я листала его, пока ждала своей сцены, в основном с целью посмотреть, какое выражение лица должно быть у трупа. У некоторых были широко открыты рты, другие криво улыбались, но в основном вид у трупов был пресыщенный.

Я жила в кладовке. Хозяин дома впихнул туда кухонный уголок и ванну, после чего кладовка стала пригодной для проживания. Мой отец сказал, что это роскошный вариант для студента. Он считал, что студенты должны терпеть лишения, чтобы набраться жизненного опыта. Он часто рассказывал о своих студенческих годах, особенно о том вечере, когда старшеклассники из студенческого братства измазали его смолой, облепили перьями и заставили вместе с другими первокурсниками маршировать по городу с разбитым сырым яйцом в трусах. Некоторые падали по дороге в обморок от холода и усталости, и тогда за ними приезжали родители. Но папа был не из таких.

— В подобные моменты главное — заставить себя ни о чем не думать, — говорил он.

Ночами по подвесному потолку кто-то бегал. Сначала я думала, что это мыши, но там так гремело, что я начала подозревать, что это крысы. Как-то ночью одна из них с грохотом провалилась в крошечное пространство за гипсовой перегородкой прямо у моей кровати. Крыса стала пытаться вскарабкаться обратно, но все время падала. С тех пор мне казалось, что она пытается прогрызть в стене дыру, каждую ночь снова и снова.